Władysław Szlengel

Падает снег, злой, обжигающий холодом,
белой шерстью обшивает весь мир,
вместе стоим на пустынной улице:
еврей за работой – и конвоир…

Я хотел бы иметь уругвайский паспорт –
ах, какой же прекрасный край,
до чего же приятно быть подданным
края с именем “Уругвай”…

Эти стихи написаны между одним
И другим Потрясением, в дни агонии
Крупнейшей в Европе еврейской общины,
Между концом июля и сентябрём сорок второго…

На дверях висела табличка —
подойди и рассмотри —
“Просим звонить — звонок исправен”
и фамилии три:
пани Л. звонить один раз,
пану К. звонить два раза,
ну а доктору — три раза…

Героям — поэмы, рапсодии!
Потомки пускай вспоминают!
На белом мраморе памятников
высечены имена их…

Улочка тесная, маленькая,
городок этот вдавлен в мрак,
и тишины заколдованной
ни один не тревожит шаг…

У меня окно на ту сторону –
Еврейское и нахальное, –
На октябрьский парк Красиньских,
Где промокли листья печальные…

Отсюда спускаться запрещено нам.
По перекладинам лестницы, словно кошки,
В поту и страхе прыгали мы на чердак, всё выше.
Замерев, с шести утра ждём мы ночи,
Часы отчаянья глотаем – как тошно! –
Скорчившись в норах, распластанные на крыше…

С Хожей, и Вспульной, и Маршалковской
еврейские ехали повозки…