За страницами

Лепестками жасмина, шиповника и акаций
Ласкаются, шелестят и осыпаются
Чужие цитаты, чужие мысли, чужие правды.
Лепесток – нечаянного узнавания радость…

Говорят, в две тыщи семнадцатом римский суд
Разрешил вернуться Овидию. Так и вижу:
Вот поднялся скелет, вот кости его несут
Ближе, ближе к желанному городу. Ближе. Ближе…

Переводчик чаще всего говорит голосами мёртвых,
Искажая, фальшивя, – но всё-таки старается, говорит.
А из прошлого глядят так пристально (глаз намётан):
Кто внимание обратит, поймает интонацию, ритм…

А она была одной из потомков Шелоб –
Не детей уже, а внуков; там намешано разной крови,
Потому что пауки пауками – а харизма всё же харизмой:
“На колени, передо мной склонись”, доминатрикс-латекс,
В общем, то, на что всегда уж достаточно спроса…

Ты не можешь остановиться, ты не можешь застыть на пороге,
И не знаешь – проклятие это, благословение или магия:
Расширяются лёгкие, но вместо воздуха их наполняют строки,
И в глазах темнеет – так чёрные буквы проступают на белой бумаге…

Пожилая Ассоль вышивает, сутулясь, склонилась над пяльцами,
И не смотрит почти, какой багрянец над морем закат разлил;
Лишь неловко тычет иглою в холст, держа её артритными пальцами, –
Щупальца переплетаются там и водоросли…

Минотавр задумчиво перелистывает альбомы с картами лабиринтов:
До чего же красиво издано – умеют, когда хотят. Проходит за часом час,
Аккуратные линии образуют успокаивающий, знакомый ритм:
Здесь вот можно устроить лежбище, здесь – удобный очаг…