Миятиё в Японии жил, при храме служкою жил.
И он поэтом серьёзным был, хоть мал он годами был.
Учиться стихам в столице хотел (далеки до Киото пути),
А настоятель ему твердил: “Ты мал ещё, подрасти!”
Но если кровь горяча и быстра – не сдержать её, не обмануть.
И мальчик рыбацкую лодку украл, и ночью отправился в путь.
Легко он минул морской пролив, Сиогаму и Тагадзё,
Но на равнине Миягино застыл вдруг Миятиё.
От лунного света голубизной сияла трава, высока.
Заворожённый, стал танка слагать – легко сложилась строка,
Вторая и третья… И вдруг – обрыв. И далее – немота.
Себе не верил Миятиё. Равнина зияла, пуста.
В отчаянье строки он повторял, взывая в прозрачную тьму,
Но трав высоких голубизна безмолвствовала ему.
И не сложив последних двух строк (от боли закушен рот),
Упал он замертво. Поутру нашёл его в поле народ.
Сложили надгробье ему из камней, но неспокойна душа.
И каждую ночь из мира теней выходит она, спеша
Промолвить три строчки и замереть, и молча глядеть во тьму…
Какая поэту немому боль – ведомо только ему.
До храма о призраке весть дошла, и ясно стало тогда,
Куда исчез молодой поэт и как велика беда.
И настоятель, седой старик (глаза его слёз полны),
Поехал к равнине Миягино, к траве голубой луны.
Увидел надгробье. Настала ночь, и вышел призрак на свет,
И ровно три строчки он произнёс, и боле ни слова вслед.
Он молча глядел на сиянье трав, а те склонялись, звеня.
И настоятель заплакал навзрыд: “Зачем не послушал меня?!
Миятиё, ты и вправду поэт, но ты ещё слишком мал,
И что убивают поэта слова, ты слишком рано узнал.
Ты должен был остаться при мне, немного ещё подрасти…
Но ныне ты призрак и для тебя закрыты земные пути!
Прощу непослушания грех – а что же делать, прощу!
И танка твою сейчас завершу, и душу твою отпущу”.
Две точных строчки сказал он в ночь. Улыбнулся юный поэт,
Кивнул с благодарностью и исчез. Настоятель смотрел ему вслед.
Он стар был. Он знал: на горле петлёй у творца – сотворённого нить.
И с ужасом думал: “Кого ещё – придётся так хоронить?
Поэта истинного – никому, никак уберечь не дано…”.
И горькие слёзы падали в пыль равнины Миягино.