из цикла “Что я читал мёртвым”
Вечером, когда сердце стонет
и в глубине отдаётся болью,
я дежурил на телефоне,
думал о мире, что за забором, —
думал: сейчас город в сумерках тонет —
позвоню кому-то на той стороне (1),
я ведь дежурю на телефоне,
почему бы нет?..
И вдруг понял: да ради бога,
кому? Кого вообще там найду?
Я ведь пошёл другой дорогой
в тридцать девятом году (2).
Наши пути разошлись тогда, и
прежних дружб уже нет и во сне,
и теперь, пожалуйста: даже
некому позвонить на той стороне.
Ветер осенний тепло выдувает из тел,
вихрь сухие листья уносит во тьму,
как бы я позвонить хоть кому-то хотел,
но кому?
Трубку не выпускаю из рук,
жалобно шнур качается,
знакомый номер сейчас наберу,
отзывается… Часенька… (3)
Ты меня узнаёшь? Спрошу тебя, можно?
Я говорю глухо — голос немного сел —
много лет назад, в сентябре, седьмого,
перед тем как я ушёл на шоссе,
прощался с комнатой утром, почти что летним —
я понимал, что только всё начинается, —
ты сказала мне в тот раз последний,
что уже шесть без пятнадцати…
Хочешь ли ты со мной — сейчас-то,
когда слёзы в горле стоят, — говорить?
Скажи мне что-нибудь, Часенька…
— …десять пятьдесят три… —
В прошлом мне жизнь доводилось так часто
со спокойным голосом этим сплетать:
— Помнишь меня, Часенька?
— …десять пятьдесят пять… —
Десять, верно, пятьдесят пять…
Хочешь — будем мы вспоминать,
в тридцать девятом году, давно,
я вышел тогда из кино…
— …пятьдесят семь… — прошло столько лет,
я возвращался домой на «Ноле» (4)
из кинотеатра «Атлантик» (5) — того, на Хме́льной (6),
фильм был с Гэри Купером. Трамвай шёл медленно,
а на углу Зло́той газетчик
продавал «Курьер Червоны» (7),
и на асфальт ложились, как зори,
отсветы от цветного неона,
в сердце милого города «Ноль»
поворачивал на ближайшем рондо (8)…
Часенька, что-то ты говоришь?
— …одиннадцать ровно… —
Ещё искрился там Новый Свят,
ещё на прогулку парочки шли,
ещё приглашал войти «Кафе Клуб» (9)
— …одиннадцать три… —
В «Квике» — ужин, людей толчея,
сосиски с горошком, пиво и сидр,
пел баритоном Фогг (10) из динамика,
а из «Адрии» мчались такси,
возвращались в депо дневные трамваи,
а ночные — позванивали едва,
который тогда был час примерно?
— …одиннадцать сорок два… —
Как хорошо с тобой разговаривать:
никто ругаться и спорить не станет,
из всех, кого вообще я знаю,
ты, Часенька, самая нежная пани.
Я знаю теперь, что могу снять трубку,
и будет на сердце полегче мне,
и кто-то меня спокойно выслушает,
хотя — за забором, на той стороне,
что вместе нас соединяла судьба,
что кто-то всё это — бывшее — помнит,
и говорить со мной не боится,
и голос, голос такой спокойный…
И ночь уже осенняя плещется,
а мы сидим, болтая, смеясь,
мы вспоминаем и мы мечтаем —
Часенька и я…
Есть сердца, где ничто не меняется,
береги себя, моя дальняя,
— …без пяти двенадцать… (11) — ты говоришь —
ты права… Ну что ж, до свидания.
2026.05.28
Примечания:
1. «Та сторона» — так в гетто называли «арийскую сторону» Варшавы — мир за стеной, который казался жителям гетто другой планетой. Так же называется и одно из дальнейших стихотворений цикла.
2. 7 сентября 1939 года по радио прозвучал трагический призыв полковника Умястовского ко всем мужчинам Варшавы: покинуть город, уходить на восток («пойти на шоссе») для переформирования армии. Шленгель тогда подчинился приказу, бежал на восток (в Белосток и Львов), но позже вернулся к жене в Варшаву и оказался в ловушке гетто.
3. Часенька (в оригинале — Zegarynka) — автоматическая телефонная служба точного времени («говорящие часы»), которую ласково называли словом, похожим на уменьшительную форму женского имени. Она была запущена в Варшаве в 1936 году (нужно было набрать номер 05). Этот записанный на пленку женский механический голос продолжал работать и во время оккупации. До него можно было дозвониться по уцелевшим линиям из гетто. Шленгель работал на телефонном пункте и часто дежурил по ночам.
4. Трамвай «Ноль» — знаменитый кольцевой трамвайный маршрут, который огибал и связывал весь центр довоенной Варшавы.
5. Кинотеатр «Атлантик» — открытый в 1930 году на улице Хмельной, это был самый современный кинотеатр довоенной Варшавы с отличным звуком. Гэри Купер — американский киноактёр эпохи конца немого кино и начала звукового кино. Фильмы с Гэри Купером собирали там аншлаги.
6. Хмельна, Злота, Новый Свят — самые красивые и оживленные торговые и прогулочные улицы Варшавы 1930-х годов.
7. Популярная в Варшаве ежедневная сенсационная газета, которую мальчишки-газетчики традиционно продавали на углах улиц по вечерам.
8. Так называются круговые перекрёстки в Польше.
9. Легендарные заведения Варшавы. «Кафе Клуб» находился в ныне не существующем многоквартирном доме на углу Нового Свята и аллей Иерусалимских. «Квик» — популярный бар быстрого обслуживания, где подавали горячие сосиски. «Адрия» на улице Монюшко, 10, была роскошным рестораном с вращающимся танцполом.
10. Мечислав Фогг — самый популярный польский эстрадный певец межвоенного двадцатилетия. Его лирический баритон звучал изо всех радиоприемников и патефонов. Участник Варшавского восстания, ему удалось спасти нескольких друзей-евреев в начале войны.
11. «Без пяти двенадцать» — польская идиома крайнего предела, «последней минуты». Так же называется и одно из дальнейших стихотворений цикла.
Оригинал (автор – Владислав Шленгель):
Telefon
(z cyklu “Co czytałem umarłym”)
Z sercem rozbitem i chorem,
z myślami o tamtej stronie
siedziałem sobie wieczorem
przy telefonie —
I myślę sobie: zadzwonię,
do kogoś po tamtej stronie,
gdy dyżur mam przy telefonie
wieczorem —
I nagle myślę: na Boga —
nie mam właściwie do kogo,
w roku trzydziestym dziewiątym
poszedłem inną drogą —
Rozeszły się nasze drogi,
przyjaźni ugrzęzły w toni
i teraz, no proszę — nie mam
nawet do kogo zadzwonić.
A wieczór jesienny za szybą,
a wicher jesienny gna drogą
i myślę — chciałbym zadzwonić,
ale nie mam do kogo —
Biorę słuchawkę do ręki,
żałośnie chybocze się linka,
nakręcam numer znajomy,
odzywa się… zegarynka…
Przepraszam, czy mnie poznajesz?
pytam ściszonym głosem,
siódmego września przed laty,
zanim poszedłem na szosę,
Żegnając mój pokój o świcie,
wiedziałem, co się zaczyna —
i rzekłaś mi po raz ostatni,
że już jest szósta godzina…
A teraz, czy chcesz ze mną mówić,
bo mnie w gardle stają łzy,
powiedz mi coś, zegarynko…
…dziesiąta pięćdziesiąt trzy —
Jak często musiałem życie
z tym głosem spokojnym spleść
— pamiętasz mnie, zegarynko,
— dziesiąta pięćdziesiąt sześć —
Dziesiąta pięćdziesiąt sześć,
chcesz — to będziemy wspominać,
w trzydziestym dziewiątym roku
wyszedłem teraz z kina —
— Dziesiąta pięćdziesiąt siedem,
wracałem do domu „Zerem”
z Chmielnej, z kina Atlantic,
z filmu z Gary Cooperem —
Na rogu Złotej gazeciarz
sprzedawał „Kurier Czerwony”,
na asfalt się kładły jak zorze
kolorowe neony —
„Zero” skręcało koliście
w serce miłego miasta
… czy mówisz coś, zegarynko?
— jedenasta…
Jeszcze się iskrzył Nowy Świat,
jeszcze na spacer parki szły,
jeszcze zapraszał Café Club
— jedenasta trzy…
W Quicku świeże parówki
i kolacyjny tłok,
gnały z Adrii taksówki,
z głośnika śpiewał Fogg.
Wracały do remizy tramwaje,
a nocne zaczęły wieźć,
która była mniej więcej?
— jedenasta czterdzieści sześć —
Jak dobrze się z tobą rozmawia
bez sporu, bez różnych zdań,
jesteś najmilsza, zegarynko —
ze wszystkich znajomych pań —
Już lżej teraz sercu będzie,
gdy wiem, że kiedy zadzwonię,
ktoś mnie spokojnie wysłucha,
choć jest po tamtej stronie.
Że ktoś to wszystko pamięta,
że wspólnie łączył nas los,
i mówić się ze mną nie boi,
i tak spokojny ma głos.
Już noc się jesienna pluszcze
i wiatr nad murkami gna,
gwarzymy sobie, marzymy
zegarynka i ja…
Bądź zdrowa, moja daleka,
są serca, gdzie nic się nie zmienia,
za pięć dwunasta — powiadasz —
masz rację………… więc do widzenia.