В этом сне я шла по городу после бомбёжки.
Улицы – вернее, завалы домов, – были тихие-тихие.
Только где-то потрескивали, остывая,
Угли после некрупных пожаров,
Где-то поскрипывала оконная створка,
Сейчас висящая по диагонали.
А так – нет, всё было тихо
И по мере возможности гармонировало с закатом.
Закат тоже старался –
Он набрасывал золота и сдабривал мягко-розовыми облаками.
От них могло бы пахнуть клубникой,
Но всё перебивала цементная пыль.
Да, художнику впору огорчиться.
Я шла и видела мёртвые руки, торчащие из завалов, –
Розовый свет с небес, а руки всё-таки серы.
Застыли – как погибшие кораллы, или театральные декорации,
Или куски кабеля с разошедшимися проводами, –
Как угодно, но думать, что в этом ещё сутки назад была тёплая кровь, –
Непредставимо. За пределами воображения.
Я шла, и когда солнечный луч
Касался ногтя большого пальца на мёртвой руке,
А взгляд отвести уже не успеть, –
Я становилась совсем маленькой и проваливалась
В коридоры бывших квартир, коридоры бывших глаз,
Застывший мир.
Вот этот палец, с перламутровым маникюром
И тревогой, и ревностью, и обидой:
Потому что не позвонил, а вдруг всё-таки вернулся к бывшей,
Или на работе кто-то понравился, например, из новых студенток,
А если просто забыл, то неужели я так мало значу…
Кто сейчас много значит? Под завалами
И ты, и он, и бывшая, и студентки,
И его начальник, что тебе улыбался.
Вот этот палец, с царапиной и обкусанным ногтем:
Папаша опять напился, скотина, и вновь буянил полночи,
Мелкий брат орал в коляске, долго не успокоить,
Только слышать его сил и вовсе нету, когда заходится в плаче,
А который постарше брат – молчал и на топор смотрел нехорошим взглядом,
А папаша к утру протрезвеет и будет просить прощенья…
Не протрезвеет. Но больше не выпьет уже ни капли.
И брат, конечно, больше не будет плакать.
И слегка пожелтевший ноготь, табаком дешёвым пропахший:
Собирался с утра на рыбалку, дождевых червей накопал отборных –
Возле Ботсада (знать надо!) есть одно потайное местечко;
Старуха любит свежую рыбу и жарит её неплохо,
Много ли веселья в жизни на пенсии – а так плотва да подлещик,
И уже готовы – прихватить с собой – термос чаю да бутерброды…
До чего же неудачно получилось с этой бомбёжкой в четыре утра!
И самое обидное – такие были черви! на крупную, что там – рекордную рыбу!
Копал и радовался…
“Скрип-скрип”, – подтверждает оконная створка
И пускает солнечные зайчики в небо –
Стекло не разбилось чудом.
Но на этом чудеса закончились.
2008.12.20