(из цикла “Что я читал мёртвым”)
Видел тебя вчера на улице —
пан очень пьян был и бледнолиц,
пан очень пьян был, светловолосый,
пан, как же наши судьбы сплелись!
Оторвал голову еврейской гидре (2) —
и жизнь расцветает, как маргаритка.
Как тебе ходится в моей выдре (3),
«ключ у сторожа» — пан у калитки?
Я ещё жив — ещё для меня
завтра, а может, и послезавтра есть жизнь —
а ты, в райн арише парадизе (4),
как тебе ходится в моей шубе, скажи?
Жизнь моя не была роскошной,
мы знакомы очень давно, пан Вишневский,
нас связывают сентиментальные слёзки
и изрядно долгий путь наш совместный,
мы знакомы много лет, ещё с довоенных времён,
ты ведь в одном со мною дворе играл,
потом ты стерёг калитку — «ключ у сторожа» —
открывая, ты чаевые щедрые брал.
Ты таскал мне дрова для печки
(пять злотых ведь намного значимей расы),
ты меня очень любил, пан Вишневский,
за мой жизненный принцип: «Leben lassen» (5).
Когда декабрьский первый морозец
зимний манифест оглашал — тогда
ты выбивал от нафталина шубу
Шленгеля-поэта — хоть и жида.
И когда я слушал ветер, переводя
стихами печали его торопливые,
или когда я писал для театра,
что жизнь вообще-то совсем не тоскливая,
когда восточную мою фантазию
я вкладывал в голову твою северную,
чтоб сделать цветною жизнь твою хоть немного,
чтобы отнять у неё унылую серость,
когда из извечных моих странствий
я сказки тебе приносил на порог,
ты, о дорогой мой Вишневский, —
«ключ у сторожа» — дверь стерёг.
А потом вдруг крик выстрелил в небо,
и небо грозами землю бомбило,
и в яростном танце снарядов, гранат
стервозная смерть, словно сука, выла,
и я товарищем был тебе
перед общей дорогой, печальной и смутной,
Я встретил тебя тогда, мой Вишневский,
в марше на фронт, участок Кутно (6).
За наше общее свободное Завтра,
за восход, зелёные перелески,
за нашу землю плечом к плечу
шли мы вместе: поэт и — Вишневский.
«Ты» мне говорил — и я тебе,
из общего котелка жрали кашу,
пели с тобой «О, мой розмарин» (7),
польские песни… мои… наши…
Под одним одеялом мы были во мраке,
беда выбивала на нас знак кровавый,
ты шептал мне в чёрные ночи:
«О, мой товарищ, вперёд, за Варшаву!..»
Шрапнель оборвала наши надежды
и конец пути приближался, змеясь…
Из-под Кутно мы возвращались лесом:
мой друг, мой коллега Вишневский — и я…
У подножия осквернённой Варшавы
сентиментальные слёзки проблескивали,
прощались: «Счастливо, дружище Владек», —
«Счастливо, держись, дружище Вишневский»…
Ты забыл, что обоих нас ветер и буря
трепали, мотали из стороны в сторону,
ты новым хозяевам чистишь ботинки,
ты вновь у калитки: «Ключ у сторожа».
Видел тебя я вчера на улице —
зрелище, что из глаз у меня не выдрать:
нажравшаяся харя, такая счастливая,
идёт, пошатываясь, в моей выдре.
Ты выиграл войну, мой Вишневский,
даже не думаешь о дне грядущем.
в легко добытой выдровой шубе
как тебе ходится — хам пьянющий?
Понятно, что ты меня должен выдать,
и что тебя я тревожу напрасно,
ведь нас обоих никак не согреет
шуба одна (моя), это ясно…
Я проиграл тебе, мой Вишневский,
не на кого обижаться тут, представляешь, —
так бывает, когда ключ от будущего
у какого-то сторожа оставляешь…
Примечания:
1. В довоенной Варшаве ворота многоквартирных доходных домов на ночь запирались. Тот, кто возвращался поздно, должен был звонить дворнику, чтобы тот открыл калитку за мелкую монету. Табличка «Ключ у сторожа» висела на воротах.
2. Саркастически цитируется нацистская пропаганда.
3. До войны шуба из меха выдры была статусным предметом гардероба.
4. Искажённое немецкое rein arischer Paradies — «чисто арийский рай».
5. «Живи и давай жить другим» (нем.)
6. Речь идет о битве на Бзуре, она же — битва под Кутно (сентябрь 1939 года), самом крупном и кровопролитном сражении польской кампании. Потери поляков: 15 000 убитых, 50 000 раненых, более 100 000 пленных. Там потерпела поражение последняя боеспособная польская армия.
7. Популярная польская военная песня времен Первой мировой войны и польских легионов Пилсудского («O mój rozmarynie, rozwijaj się…»).
2026.06.27
На фото: Уничтоженная польская военная техника на берегу Бзуры.
Оригинал (автор — Владислав Шленгель):
Klucz u stróża
(z cyklu “Co czytałem umarłym”)
Widziałem cię wczoraj na ulicy —
pijany panie bladolicy,
pijany panie jasnowłosy,
z którym się sprzęgły moje losy.
Urwałeś łeb żydowskiej hydrze
i życie rozwija się jak róża.
Jak ci się chodzi w mojej wydrze,
panie od drzwiczek — klucz u stróża.
Ja jeszcze żyję — jeszcze dla mnie
jest życie jutro lub pojutrze —
a ty w rein arische paradizie —
jak ci się chodzi w moim futrze?
Znamy się dawno panie Wiśniewski,
cóż… życie nie było dla mnie large,
łączą nas sentymentalne łezki
i bardzo długi wspólny marsz,
znamy się wiele lat sprzed wojny,
z jednego przecież my podwórza —
za bramę napiwek brałeś hojny
i strzegłeś drzwiczek — klucz u stróża.
5 złotych przekreślało rasę,
znosiłeś mi do pieca deski
za mą zasadę: leben lassen —
bardzoś mnie lubiał — panie Wiśniewski.
A w grudniu, zanim pierwszy mrozik
zimowy swój manifest dał
trzepałeś z naftaliny futro
Szlengla poety — chociaż żyda.
I kiedy ja słuchałem wiatru,
tłomacząc wierszem jego żale,
lub gdy pisałem dla teatru,
że życie nie jest smutne wcale,
kiedy fantazję moją wschodnią
kładłem w północną twoją głowę,
aby ci życiu szarość odjąć,
by było troszkę kolorowe,
gdy ci z odwiecznych mych wędrówek
bajki znosiłem o podwórzach,
pan, o kochany mój Wiśniewski,
drzwi pilnowałeś: klucz u stróża.
A potem krzyk wystrzelił w niebo,
a z nieba w ziemię groza spadła,
w bomb i granatów tańcowaniu
wyła, jak suka, śmierć zajadła,
i ja ci byłem towarzyszem
przed wspólną drogą złą i smutną.
Spotkałem ciebie, mój Wiśniewski,
w marszu na front, odcinek Kutno.
Po nasze wspólne wolne Jutro,
za świt bezchmurny i niebieski,
za naszą ziemię — ramię w ramię
szliśmy poeta i — Wiśniewski.
„Ty” mi mówiłeś — i ja tobie,
z wspólnej manaszki żarłem kaszę,
śpiewałem z tobą „Rozmarynie”,
polskie piosenki… moje… nasze…
Noc nas chłostała pod wspólnym kocem,
trud w nas wyżłabiał znamię krwawe,
szeptałeś do mnie w czarne noce —
o, towarzyszu, „za Warszawę!”…
Szrapnel przerwał nam nadzieje
i kres wędrówki już dobiegał…
spod Kutna wracaliśmy lasem
ja i Wiśniewski — mój kolega…
U stóp Warszawy pohańbionej,
sentymentalne roniąc łezki,
żegnaliśmy się: serwus Władek —
— serwus, trzymajmy się, Wiśniewski —
I zapomniałeś, że nas obu
jednako szarpie wiatr i burza
i nowym panom czyścisz buty
i znów przy drzwiczkach: klucz u stróża.
Widziałem wczoraj na ulicy
widok, którego mi nie wydrzesz:
pijana gęba, tak szczęśliwa,
że się kolebie w mojej wydrze.
Wygrałeś wojnę, mój Wiśniewski,
nawet nie myślisz już o jutrze —
jak ci się chodzi — wlany chamie,
w lekko zdobytym moim futrze?
To jasne, że mnie musisz wydać,
to jasne, że cię niepokoję —
nas obu nie ogrzeje przecież
to jedno futro — zresztą… MOJE…
Przegrałem z tobą, mój Wiśniewski,
nie ma na kogo się oburzać —
tak bywa, kiedy się zostawia
do swej przyszłości… klucz u stróża…