* * *
Такие, как я, лежат в Бабьем Яру,
Такие, как я, кость мурлу на пиру…
Здесь года и беды, рифмуясь, идут чередой,
Здесь, как губка водой, пропитан воздух враждой,
И какой бы ты ни был сияющей, ясной звездой,
Твой в трагедии голос – из массовки античного хора.
В этом смысле – да, здесь любой человек – актёр,
И начало роли несёт в себе приговор,
Здесь идёт война, и война порождает террор,
И на сотни идёт счёт жертвам “антитеррора”.
Здесь в любом поступке – вина, и кара – тоже в любом,
Здесь окно в Европу пробивается только лбом,
В этом мире рабов у не ставшего всё же рабом
Вырабатывается особенная сноровка.
Невзирая на всадников с головами псов и новой метлой,
Я плюю на угрозы, хожу запретной землёй,
Мне в который раз захлестнули горло тугой петлёй –
Разорву и эту верёвку.
На работу собраться – словно нырнуть с разбегу в затон:
По дороге туда-обратно минимум шесть раз пройдёшь кордон,
А попасться нельзя ни разу – таков закон.
Что игра в “Сапёра” – смешно, право слово, это.
На славянской морде – брезгливая мина: “Уйди!”,
К пиджаку приляпана яркая брошь на груди –
Нынче выглядит так эсэсовский мой мундир
В ненавистном московском гетто.
В небе точно тряпкой орудует чья-то рука,
Узнаю я ветер, разгоняющий облака, –
Небеса чисты до блеска, и память ещё близка:
От концлагерей Германии до стадионов Чили.
Здесь “чужак” – приговор, кто иной – тот почти что труп…
Но, хотя и приходится ёжиться на ветру,
Всё ж такие, как я, не полягут в Бабьем Яру –
За полвека чему-то да научились!