Антиутопии: человеческое, слишком человеческое
Не бойтесь тюрьмы, не бойтесь сумы,
Не бойтесь мора и глада,
А бойтесь единственно только того,
Кто скажет:”Я знаю, как надо!”
Кто скажет:”Всем, кто пойдёт за мной,
Рай на земле — награда”.
Александр Галич «Поэма о Сталине»
Если ты в меньшинстве — и даже в единственном числе, — это не значит, что ты безумен. Есть правдa и есть неправда, и если ты держишься правды, пусть наперекор всему свету, ты не безумен.
Джордж Оруэлл «1984»
Джордж Оруэлл.
Сто десять лет назад, 25 июня 1903 года в Матихари (Бенгалия), к радости скромного колониального служащего Блэра и его жены появился на свет мальчик Эрик. Через сорок шесть лет, незадолго до смерти от туберкулёза, он под псевдонимом Джордж Оруэлл напишет свою последнюю книгу — о страхе и отчаянии, страсти и гневе, о людях, переставших быть людьми, и о тех, кто пытается остаться человеком вопреки государству, уничтожающему всё живое в своих гражданах.
Глядя на современное ему общество 1948 года и на то, как оно развивается, Оруэлл пытался предугадать самые страшные последствия. Во многом — ошибся. Но роман «1984» прогремел по всему миру, став самой знаменитой антиутопией. Его запрещали и включали в списки «лучших книг всех времён и народов» — но игнорировать его было невозможно.
Джордж Оруэлл за работой.
Почему же довольно долгое время в Советском Союзе за этот текст Оруэлла (блекло перепечатанный под копирку на машинке — о нормальном издании даже речи не шло) можно было получить ощутимый срок в тюрьме или психбольнице? Почему история рядового сотрудника министерства правды Уинстона Смита стала одним из символов борьбы за свободу — пусть и обречённой? Почему вообще за последний век антиутопии стали так популярны?
Принято считать, что антиутопия — это описание будущих социальных проблем и бед, по сути своей — предостережение настоящему: «Сюда идти нельзя! Так делать чрезвычайно опасно! Тут будет больно, здесь — очень больно, а вон там человечество вообще может закончиться!» Естественно, как и любой прогноз, этот имеет свою степень точности — отнюдь не всегда стопроцентную.
Однако, рассматривая антиутопии ХХ века, можно прийти к интересному выводу: они давно уже представляют собой не столько предсказание будущего, сколько попытку осознать настоящее. Грядущие невзгоды гораздо меньше волнуют человека, чем то, что окружает его непосредственно. Особенно когда это окружение ощущается настолько дискомфортным, что хоть как-то воспринимать его получается, лишь дистанцировавшись, отодвинув его — хотя бы перенеся по времени: в будущее.
Эта дистанция — кстати, необходимостью дистанцироваться объясняется и обращение к фантастическому жанру — помогает достичь сразу нескольких целей. Чтобы осмыслить ситуацию, увидеть её целиком, с тенденциями и закономерностями, а не как набор случайных элементов, надо выйти из плоскости повседневности, подняться над происходящим. Это непросто, если ты находишься внутри потока событий. Трудно отстраниться от того, что происходит рядом и напрямую касается тебя и твоих близких, порой увлекая навстречу будущим бедам, а возможно, и гибели. Но на порядок сложнее другое. Автору приходится решать почти нерешаемую задачу. Как, находясь внутри страшного, не позволить страху себя непоправимо деформировать? Нужно осознать то, чему сопротивляется собственное сознание, и передать понятое другим. Нужно отстраниться от собственных страданий и переплавить их в текст. И вот тут фантастика — один из способов сыграть в игру «это всё-таки не совсем так и немного не со мной». И действительно: действие — в будущем, сюжет — преувеличен, в основе — допущение, а то и вообще пародия. Всё равно слишком похоже на настоящее? Вам привиделось, это же фантастика!
В итоге антиутопии сплошь и рядом не содержат никаких гениальных предвидений, а всего лишь чуть более выпукло показывают реальность. Единственный футурологический аспект — демонстрация того, к чему приведут тенденции сегодняшнего дня. И по сути своей современная антиутопия — уже не более чем докладная записка «о развитии текущего момента».
Что же такое антиутопия? Разобраться в этом не так просто. Конечно, определений много, но они либо недостаточны и расплывчаты (как в Википедии: «…направление в художественной литературе, описывающее государство, в котором возобладали негативные тенденции развития», — а чем отличается от антропогенного постапокалипсиса? Да, и как насчёт кино?), либо занимают полстраницы текста и написаны таким кондово-академичным языком, что пока дочитаешь до конца — забудешь, с чего начиналось и зачем ты в этот словарь вообще полез.
Попробуем определить жанр самостоятельно.
Итак, антиутопия в чистом виде — это когда:
а) В описанном социуме — явно плохо. Причём то, что там плохо, — даже если это не осознаётся изрядной частью живущих внутри антиутопии, — очевидно подавляющему большинству читателей, а не является дискуссионным вопросом.
Типичное не то:
Например, цикл Александра Розова о Меганезии. При всех «высших мерах гуманитарной защиты» (сиречь расстрелах) и жёстких законах — слишком многие читатели продали бы какие-нибудь части тела, только чтобы пожить в описанном автором мире.
б) Плохо там в первую очередь потому, что отняты существенные социальные свободы.Это может сопровождаться и вопиющей нищетой — но не обязательно; и нищета — никогда не основной минус жизни в антиутопии. Хотя дефицит тех или иных ресурсов зачастую помогает управлять людьми.
Типичное не то:
Произведения о жизни городского дна: скажем, «Истории таверны «Распутный единорог» под редакцией Роберта Асприна или романы Терри Пратчетта про Анк-Морпорк. Пусть от голода кишка кишке серенады играет, пусть из одежды лишь лохмотья, а в речной воде легче задохнуться, чем утонуть, но если есть свобода — об антиутопии речи не идёт.
в) Плохо стало в результате именно социального развития общества — а не вследствии неправильного техногенного развития, падения метеорита или порабощения другим социумом и зелёными человечками со звёзд.
Типичное не то:
Постапокалипсис (всех видов, от ядерного до зомби-апокалипсиса). Если после наступления гипермегасупернеприятности общество начинает разрушаться или мутировать в нечто неудобосказуемое — это всё-таки следствие сработавшего негативного фактора (плюс-минус внешнего по отношению к социальным процессам, хотя порой и вытекающего из них).
г) Плохо стало в результате именно естественного развития общества — а не магии, загадочных психоизлучений («кто не надел шапочку из фольги — сам виноват») или проклятий разнокалиберных богов.
Типичное не то:
Классическое фэнтези и волшебные сказки. Жители антиутопий не нуждаются в кольцах всевластия или в боженьке верхом на тучке, чтобы капитально испортить себе жизнь, — истинные граждане государства-антиутопии прекрасно справляются с этим сами.
д) У описываемого общества нет перекоса «очень высокое технологическое развитие в сочетании с провальным социальным устройством». В антиутопии какие-то технологии, конечно, имеются, но либо довольно среднего уровня, либо о них говорится мало и вскользь. Исключение — технологии манипулирования людьми, тут возможен любой хайтек.
Типичное не то:
Разнообразный киберпанк. Проблема антиутопийцев — не в том, что вживлённые импланты берут на себя слишком много функций и роботы становятся неотличимы от людей, а как раз в том, что люди без всяких имплантов отдают слишком много своих функций социуму и ведут себя подобно не особенно высокотехнологичным роботам. Добровольно и с песней.
е) Нет особой таинственности в том, как и почему произошли роковые социальные сдвиги. Ничего загадочного, всё понятно: просто жажда власти, жадность, глупость, или — что регулярно ещё хуже — искреннее желание втащить людей в новый, лучший мир. Если не поймут — за шкирку и пинками: что ж поделать, если они настолько неразвиты и не видят блестящих перспектив?
Типичное не то:
Мистика. Ибо в антиутопиях причины — как на ладони. Узнаваемы настолько, что порой кажется, будто читаешь новости.
Как можно не встроиться в коммуну? Ведь здесь всё так продумано, каждому отведено своё место.
Лоис Лоури «Дающий»
Основная черта антиутопийского общества — это тотальное, абсолютно недоверие человеку как личности. Всё расписано и всё должно идти только так, как установлено. Различия между людьми должны или вовсе отсутствовать, или существовать только в отведённых рамках — при этом людей разделяют либо по функциям, либо по слоям. Член такого социума ни в коем случае не должен располагать полной и достоверной информацией о происходящем — только информационным суррогатом, пропущенным через фильтры государственной машины. В идеале он не должен и думать — подумают за него. Чтобы чего не вышло.
Всякий честный агитатор, то есть человек, честно изучающий и рассчитывающий средства для наиболее эффективного осуществления своей миссии, очень скоро убеждается, что было бы плохой услугой в отношении простого народа — это просто сбивает его с толку — знакомить его с действительным положением вещей с той же полнотой, как и более высокие слои общества.
Синклер Льюис «У нас это невозможно»
Основной страх общества-антиутопии — это страх потери контроля. Отсюда — всё остальное: от максимальной унификации во всём до показательно-назидательных расправ над отступниками. Люди должны полностью, безраздельно, безотчётно доверять «тем, кто всё за них решит» — или, как минимум, не стараться повлиять ни на что существенное. Без этой полной передачи власти от народа к правителям (сколько бы их ни было и как бы их ни звали) антиутопия обречена.
Понятно ли это тем, кто создал и продолжает создавать антиутопические общества? Практически всегда — да. И, как правило, именно властью элита дорожит больше всего.
Партия стремится к власти исключительно ради неё самой. Нас не занимает чужое благо, нас занимает только власть. Ни богатство, ни роскошь, ни долгая жизнь, ни счастье — только власть, чистая власть. Что означает чистая власть, вы скоро поймёте. Мы знаем, что делаем, и в этом наше отличие от всех олигархий прошлого. Все остальные, даже те, кто напоминал нас, были трусы и лицемеры. Германские нацисты и русские коммунисты были уже очень близки к нам по методам, но у них не хватило мужества разобраться в собственных мотивах. Они делали вид и, вероятно, даже верили, что захватили власть вынужденно, на ограниченное время, а впереди, рукой подать, уже виден рай, где люди будут свободны и равны. Мы не такие. Мы знаем, что власть никогда не захватывают для того, чтобы от неё отказаться. Власть — не средство; она — цель. Диктатуру учреждают не для того, чтобы охранять революцию; революцию совершают для того, чтобы установить диктатуру. Цель репрессий — репрессии. Цель пытки — пытка. Цель власти — власть.
Джордж Оруэлл «1984»
Цель пытки — пытка.
Ребятам о зверятах
Может показаться, что с такими жанровыми ограничениями нет шансов создать антиутопию для детей. Действительно, антиутопии процветают преимущественно во «взрослой литературе» — подрастающему же поколению чаще достаются сказки, фэнтези или притчи. Однако и данное правило содержит исключения — и порой блестящие, как вышедший в 1993 году роман Лоис Лоури «Дающий». Любопытно, что сразу после выхода в свет «Дающий» попал в список книг, которые пытались запретить: заботливые родители считали, что юным читателям незачем задумываться над такими серьёзными темами. Да, так и начинаются антиутопии…
Впрочем, запретить не получилось. Книга получила заслуженные многочисленные награды, в том числе медаль Ньюбери Американской библиотечной ассоциации, и к нынешнему времени уже вошла в школьную программу средних классов США.
Уинстон Смит как зеркало
И об стакан бутылкою звеня,
Которую извлёк из книжной полки,
Он выпалил: “Да это ж про меня!
Про нас про всех, какие, к чёрту, волки?!”
Владимир Высоцкий «Охота на волков — 3»
Так выглядит карта мира в романе «1984». За Северную Африку, Средний Восток и Юго-Восточную Азию идёт постоянная война. По крайней мере, так утверждает министерство мира. С кем война? Океания всегда воевала с…
«1984» получился кристально ясной, можно сказать, идеальной антиутопией. Общество непрекращающейся войны (хотя противник периодически меняется) и тотальной всепроникающей лжи— это воспринималось отнюдь не как абстрактное фантастическое допущение. Не составляло никакого труда примерить на себя судьбу главного героя: маленького человека с максимально типичной фамилией «Смит». Он работал в министерстве, чьей основной задачей было распространять обман и фальсифицировать историю, он плохо ел, одевался в то, что кое-как мог достать, его раздражали общеобязательные физзарядки, он выглядел и чувствовал себя старше, чем был. А ещё он тянулся к лучшему, к тем осколкам нормальной жизни, которые случайно попадались; и думал, сопоставлял известные — и не забытые им, вопреки неписанному правилу, — факты. Поначалу — неумело и неловко: усвоенная с юных лет пропаганда влияла довольно сильно. Но чем дальше, тем больше правда — неприглядная, нежеланная, пугающая — подтачивала вбитые «идеологически правильные» устои. Привычка к двоемыслию — то есть умению искренне верить в две взаимоисключающие вещи и менять своё мнение на противоположное при идеологической необходимости — уже не помогала. Не спасал и специально деформированный и выхолощенный язык («новояз»), который должен был сделать невозможными любые мысли, кроме одобряемых социумом. И Уинстон Смит раз за разом нарушал общепринятые нормы: таясь, боясь до судорог, прекрасно сознавая, на что себя обрекает. Но оставаться правоверным — уже физически не мог. Особенно когда влюбился — счастливо, взаимно (немыслимая, непредставимая роскошь!) — в красавицу Джулию, его коллегу по работе и бунтарку по склонности сердца.
Министерство правды — место работы Уинстона Смита.
Для еретиков в антиутопиях невозможен конец «жили они долго и счастливо и умерли в один день». Уинстона и Джулию арестовывают и ломают — жестоко, страшно, безнадёжно. Они остаются даже живы — но предают друг друга и себя. А потом — тихое и бессмысленное угасание над стаканом паршивого джина…
Такие короткие мгновения счастья.
«Вы покойники, — раздался железный голос у них за спиной. — Оставаться на своих местах. Двигаться только по приказу».
Поражение? На первый взгляд — да, явное и безоговорочное. Но не только. Оруэлл, как хирург, внимательно препарирует антиутопию-Океанию, показывает её подбрюшье, потенциальные уязвимые места. Да, Уинстону и Джулии — не удалось. Да, пытаться что-то сделать изнутри антиутопии — смертельно опасно. Но совершенно не факт — что невозможно. Ибо то, что построено на лжи, не может быть по-настоящему крепким.
Существует легенда, что знаменитая формула «2+2=5» — одно из средств, с помощью которых ломали психику Уинстону Смиту, — появилась у Оруэлла после того, как он услышал советский лозунг: «Пятилетку в четыре года!».
— Выполним! Выполним!!!
Конечно же, «1984» был попросту обречён на запрет в СССР! Океания оказалась слишком пронзительно узнаваемой. Это касалось мира вещей: еда из столовой, вызывавшая — если зачем-то к ней присмотреться, — не аппетит, а рвотный рефлекс; одежда отвратительного покроя из неприятной на ощупь и линючей ткани; вечный дефицит всего, от бритвенных лезвий до противного, вызывающего изжогу растворимого кофе (да-да, и практическая невозможность достать настоящий кофе)… Это ещё больше касалось социальной сферы: найдите десять отличий между пятиминутками ненависти и обязательными политинформациями! Попробуйте не узнать в истеричных фанатиках Большого Брата всех тех спортсменок-комсомолок-отличниц, от которых было не продохнуть! Чем отличается дочурка Парсонса, уличившая в мыслепреступлении и посадившая в тюрьму отца, от прославлявшегося во всех школах Павлика Морозова? Популярная в Советском Союзе шутка: «Из трёх качеств — умный, честный и партийный — у человека одновременно могут присутствовать максимум два», — о чём она, как не о двоемыслии, поощряемом в масштабах государства?
Каждый из нас был по-своему Смитом…
В Советском Союзе роман «1984» был запрещён вплоть до 1988 года.
Однако не только в соцлагере, но и на Западе «1984» многими был принят в штыки. Объясняя это, знаменитый психолог и философ Эрих Фромм писал: «Такие книги, как Оруэлла, — мощные предупреждения, и получится очень неудачно, если читатель самодовольно поймёт «1984» как очередное описание сталинского варварства и не заметит, что это касается и нас [Запада] тоже… Читатель найдёт много других черт современной западной цивилизации, если, конечно, сам сможет переступить через своё «двоемыслие».
В общем, на «1984», как на зеркало, пенять было нечего. Хотя отражение, конечно, получилось печальным и во многом обидным.
Свинское общество
Тема тоталитарного общества, калечащего и убивающего, поднималась Оруэллом и раньше. В 1945 году была издана его сказка-антиутопия «Скотный двор». В ней животные, изгнав своего предыдущего жестокого хозяина мистера Джонса, в итоге приходят к безграничной диктатуре свиньи Наполеона. Фраза оттуда «Все животные равны, но некоторые животные равнее других» стала крылатой и ничуть не потеряла своей актуальности и сегодня.
На обложке — свин Наполеон во всей красе
Дивный новый мир
А главное, непоправимо и глубоко колеблется самая наша вера в современную культуру: из-за её устоев вдруг выглянуло на нас такое страшное звериное лицо, что мы недовольно отвернулись от него с отвращением и недоумением.
Лев Лопатин «Современное значение философских идей» (1915 год)
Конечно же, Джордж Оруэлл был не первым автором, обратившимся к жанру антиутопии. Пожалуй, первопроходцем в этой области можно назвать язвительного Джонатана Свифта (хотя какие-то элементы антиутопии можно найти и у античных авторов). Впервые слово «антиутопист» было употреблено Джоном Стюартом Миллем в 1868 году, термин же «антиутопия» — как литературный жанр — появился почти на век позже: когда в 1952 году Гленном Негли и Максом Патриком была издана антология «В поисках утопии».
Впрочем, хотя довольно долго продолжалась ситуация «антиутопии есть, а слова нет», это ничуть не мешало авторам. В конце XIX — первой половине ХХ века антиутопии стали набирать силу. Не обошлись без них и самые прославленные авторы: Жюль Верн, Джек Лондон, Джером Клапка Джером, Валерий Брюсов… Резко в рост антиутопии пошли после Первой Мировой войны — оно и понятно. Невиданное, непредставимое ранее по эффективности оружие массового поражения (газовые атаки с помощью хлора и иприта, косящий людей шеренгами пулемёт «Максим») — бестрепетно применяемое обеими сторонами лишь для того, чтобы на несколько сотен метров отодвинуть линию фронта. Следом пришёл ещё более смертоносный, чем только что отгремевшая война, «испанский грипп» — эпидемия давно позабытого масштаба, выкосившая, по разным подсчётам, от 50 до 100 миллионов человек. Для людей, живших в Советской России, всё ещё более усугубилось “военным коммунизмом” со всеми вытекающими: “пролетарским самосознанием”, оправдывающим расстрелы без суда и следствия, получившими власть маргиналами-швондерами…
Всё это не могло не наложить отпечаток на психику людей того времени. Надо было осмыслить произошедшее — и не сойти с ума. Жизненно важно оказалось найти ответы на вопросы “кто мы?”, “что мы — разумные, культурные люди — можем сотворить с собой и с другими?”, “что нас ждёт в будущем, если такое происходит в настоящем?”. Попытка прогнозирования? Отчасти, конечно, да, но в первую очередь — переработка той информации о людях и мире, к которой общество оказалось психологически не готово. И писатели приняли этот вызов.
Газовая атака на Восточном фронте (Первая мировая война, 1915 год).
Госпитали не справлялись с нагрузкой, для больных выделяли всё большие помещения, люди всё умирали и умирали…
Коротко остановимся на самых известных антиутопиях.
Герберт Уэллс «Когда Спящий проснётся» (1899)
Проснувшись после летаргического сна, продолжавшегося двести лет, англичанин Грэхем — социалист, либерал, передовой человек — обнаруживает, что, во-первых, из-за разумных финансовых действий тех, кто управлял его имуществом, он сейчас богатейший человек на Земле, а во-вторых — что нынешняя элита управляет от его имени. Поскольку правящим кругам совершенно некстати его пробуждение, Грэхема пытаются устранить. Тот бежит с помощью лидера оппозиции Острога; в итоге Острог захватывает власть. Очень скоро выясняется, что власть недавней оппозиции ничуть не лучше для народа, — и когда жители Лондона восстают против тирании, Грэхем, спасая их, погибает сам.
«Я пришёл к вам из прошлого, с воспоминанием о веке, который жил надеждой. Мой век был веком мечтаний и начинаний, веком возвышенных надежд. Мы уничтожили рабство во всём мире. Мы горячо надеялись, что прекратятся войны, что все мужчины и женщины будут свободны и начнётся мирная, прекрасная жизнь…»
Мир будущего: в антиутопиях всякое может случиться.
Правда: оппозиция, захватившая власть и оказавшаяся вне контроля народа, очень скоро становится ничем не лучше предыдущей власти, а то и хуже. Это подтвердилось менее чем через два десятилетия. И подтверждалась потом неоднократно, и ещё не раз подтвердится в дальнейшем…
Неправда: самой по себе круглой суммы в банке недостаточно, чтобы владельца признали властелином мира и серебряных коньков впридачу. Да, не надо забывать и об инфляции!
Создатели мультсериала «Футурама» спародировали роман Уэллса в шестом эпизоде первого сезона — «Рыба, полная долларов». Фраю, понятное дело, повезло больше, чем Грэхему.
Фрай примеряет на себя жизнь миллионера.
Евгений Замятин «Мы» (1920)
В далёком будущем (примерно в тридцать втором веке) создано общество, где люди утратили даже свои имена (были заменены «нумерами» — сочетанием букв и цифр: I-330, О-90, Д-503; «нумерами» же именовались и сами люди). Вся жизнь «нумеров» предельно регламентирована, все живут на виду, всё просчитано и математически ясно: разрешено или запрещено. Но в любую трещину самой прочной Стены когда-нибудь прорывается иррациональная, хаотическая и живительная свобода. Вот только надолго ли, если у слишком многих так велика потребность в Стене?
«Почему танец красив? Ответ: потому что это [несвободное] движение, потому что весь глубокий смысл танца именно в абсолютной, эстетической подчинённости, идеальной несвободе. И если верно, что наши предки отдавались танцу в самые вдохновенные моменты своей жизни (религиозные мистерии, военные парады), то это значит только одно: инстинкт несвободы издревле органически присущ человеку, и мы, в теперешней нашей жизни — только сознательно…»
«…Близок великий, исторический час, когда первый ИНТЕГРАЛ взовьётся в мировое пространство…»
Правда: свобода и впрямь ценится далеко не всеми; желающие направить общество по той или иной дороге на этом играли и будут играть.
Неправда: Имена не превратились в “нумера”, полного контроля над временем граждан государства не получили, ИНТЕГРАЛ не построили… И не будут. Эти страхи оказались только эхом послереволюционных лет.
Ян Вайсс «Дом в тысячу этажей» (1929)
Частный сыщик Пётр Брок, нанятый объединённым правительством мира и благодаря таинственным технологиям ставший невидимым, попадает в загадочный небоскрёб Муллер-дом. Его задача — вернуть похищенную принцессу и разобраться с диктатором Огисфером Муллером. Чем больше Брок узнаёт о социуме, созданном тираном, тем яснее понимает: с этим мирком, созданным для проявления наихудших человеческих качеств, надо покончить.
«— Дай мне твою руку, — сказал старик. И вдруг воскликнул голосом, полным ненависти и злобы: — Если сможешь, сделай так, чтобы этот проклятый дом рассыпался в прах, обратился в пепел!»
Сверху на тебя идёт охота, снизу тебя умоляют о помощи жертвы. Вперёд, сыщик Пётр Брок!
Правда: на десяток-полтора лет вперёд будущее было увидено довольно точно — и в деталях. Например, Ян Вайсс предсказал технологию использования газа против пленников — хотя его снотворный газ был куда милосерднее «циклона Б», да и масштабы всё-таки несопоставимы.
Неправда: эх, если бы тирании было так просто разрушить…
Олдос Хаксли «О дивный новый мир» (1932)
Общество этого будущего (2541 год) — это общество потребления, доведённого до предела, и Форд — господь этого социума. При том девиз планеты «Общность, Одинаковость, Стабильность», и всё делается для соответствия ему: так, людей выращивают на человекофабриках, ещё на эмбриональной стадии разделяют на пять каст и жёстко, эффективно развивают желательные свойства и подавляют не требующиеся. Но раз за разом и эта идеально отлаженная государственная машина сбоит. Отнюдь не всегда к радости «неправильных» — но неизбежно.
«— И в этом, — добавил назидательно Директор, — весь секрет счастья и добродетели: люби то, что тебе предначертано. Всё воспитание тела и мозга как раз и имеет целью привить людям любовь к их неизбежной социальной судьбе»
Дивный. Новый. И не терпящий «не таких».
Правда: общество потребления, переизбыток информации… И люди, искренне желающие такой жизни. Да, с общим направлением движения Хаксли не ошибся.
Неправда: общество потребления отрегулирует себя само — репрессии не нужны.
Хаксли против Оруэлла
Нагляден комикс художника и блоггера Стюарта Макмиллена “Олдос Хаксли против Джорджа Оруэлла”. “Оруэлл боялся того, что будут запрещать книги, — в то время как Хаксли боялся, что не нужно будет запрещать книги, так как не будет никого, кто захотел бы их читать… Оруэлл боялся того, что правду будут скрывать от нас, — Хаксли боялся, что правда утонет в море бесполезного информационного шума… Если вкратце: Оруэлл боялся, что нас погубит то, что мы ненавидим, — Хаксли боялся, что нас погубит то, что мы любим”.
История учит лишь одному…
Мой разум честно телу служит,
Всегда шепча, что повезло,
Что всё могло намного хуже,
Ещё херовей быть могло.
Игорь Губерман
После Освенцима нельзя писать стихов.
Теодор Адорно
В двадцатых и тридцатых многие люди (и в первых рядах — авторы антиутопий) понимали и чувствовали, что человечество катится к пропасти. На всех уровнях и с использованием всех своих возможностей они предупреждали о том, как опасна тирания, о том, что недопустимы дискриминация и ограничение базовых свобод, о том, что нельзя бездумно верить правительствам и пропаганде… Это не помогло. Совсем. Увы, предупреждения никогда не помогают.
Наступила Вторая мировая война. И стало понятно: всё то, что было раньше, — это даже не цветочки, это так, бутончики. Что там жалкий пулемёт (скольких он убьёт? Сотню? Две?) против технологии умерщвления и утилизации людей в промышленных масштабах! В одном только концлагере Освенцим — 50°02′09″ северной широты, 19°10′42″ восточной долготы, крохотная точка на карте! — убито около 1 300 000 человек. А ведь сколько их было: Бухенвальд, Дахау, Треблинка, Маутхаузен, Альтенграбов…
Ворота Освенцима. Здесь было уничтожено более миллиона людей.
Через неимоверно тяжёлые шесть лет с войной так или иначе, заплатив за это огромным числом жертв, но справились. А вот с ужасом прорвавшегося в мир безумия (от которого, по большому счёту, никто не застрахован) — когда вчера ещё нормальные, мыслящие, не желающие зла окружающим люди становятся либо хладнокровными палачами, либо равнодушно взирающими на уничтожение других (куклами? роботами?), — с этим справиться ещё только предстояло.
Как? По-разному. Но всегда — не отводя глаз от того, что в людях есть и что может прорваться, словно нарыв. Где споткнёмся в следующий раз? Там, в будущем — обо что мы разобьёмся в кровь?
Какие они — антиутопии-после-Освенцима? Что преломляется в этих романах?
Рэй Брэдбери «451 градус по Фаренгейту» (1953)
Масс-культура победила с разгромным счётом и уже давно. Интерактивное телевидение с тупыми «родственниками» (вроде нынешних «мыльных» сериалов) заполняет всё свободное время. Книги — наследие старых времён — подлежат сожжению. Да и их владельцев тоже ничего хорошего не ждёт. Уничтожением книг и занимался пожарник Гай Монтэг — пока из любопытства и ещё каких-то не до конца осознаваемых им самим чувств не спас одну из книг… и ещё одну… и ещё…
«Время сжигает годы и людей, сжигает само, без помощи Монтэга. А если он, Монтэг, вместе с другими пожарниками будет сжигать то, что создано людьми, а солнце будет сжигать Время, то не останется ничего. Всё сгорит. Кто-то должен остановиться. Солнце не остановится. Значит, похоже, что остановиться должен он, Монтэг, и те, с кем он работал бок о бок всего лишь несколько часов тому назад. Где-то вновь должен начаться процесс сбережения ценностей, кто-то должен снова собрать и сберечь то, что создано человеком, сберечь это в книгах, в граммофонных пластинках, в головах людей, уберечь любой ценой от моли, плесени, ржавчины, тлена и людей со спичками»
451 градус по Фаренгейту — температура, при которой воспламеняется и горит бумага
Правда: телевидение — особенно когда оно даёт шанс понаблюдать за чужой жизнью (сериалы, реалити-шоу и так далее) — стало слишком много значить для людей.
Неправда: жечь книги оказалось не надо — это совершенно не окупается. Куда выгоднее выпустить тонны покетбуков вроде “Стреляный против Бешеного” и “Ангел в объятиях любви”.
Аркадий и Борис Стругацкие “Хищные вещи века” (1965)
Общество, где базовые потребности удовлетворены полностью, а других не возникло, скорее всего, не пойдёт по пути совершенствования. Для наслаждения жизнью, оказывается, необходимо разрушение — от уничтожения созданных ранее произведений искусства до саморазрушения с помощью “слега”: прибора, дающего наркотические ощущения. А быстрого и надёжного рецепта того, как вернуть людям вкус к жизни, попросту нет…
“Теперь всё понятно. Скверно, что это мне понятно… Лучше бы я ничего не понял, лучше бы я, очнувшись, пожал плечами и вылез из ванны разочарованный… Фантазия — бесценная вещь, но нельзя ей давать дорогу внутрь. Только вовне, только вовне… До чего же вкусного червячка забросила какая-то сволочь на удочке в эту заводь! И как точно выбрано время… Да, если бы я командовал уэллсовскими марсианами, я не стал бы возиться с боевыми треножниками, тепловым лучом и прочей ерундой… Нет, это не наркотик, куда там наркотикам… Это именно то, что должно было быть. Здесь. Сейчас. Каждому времени своё. Маковые зёрна и конопля, царство сладостных смутных теней и покоя — для нищих, для заморенных, для забитых… А здесь никому не нужен покой, здесь ведь не угнетают и никто не умирает от голода, здесь просто скучно. Сытно, тепло, пьяно и скучно. Мир не то чтобы плох, мир скучен. Мир без перспектив, мир без обещаний… А он же не карась, он же всё-таки человек… Да, это вам не царство теней, это именно бытие, настоящее, без скидок, без грёзовой путаницы… Слег надвигается на мир, и этот мир будет не прочь покориться слегу.
И вдруг на какую-то долю мгновения я почувствовал, что погиб. И погибать мне было уютно. К счастью, я разозлился”.
Правда: если человеку нечего делать и незачем жить, он действительно склонен заниматься вещами, часто опасными для жизни окружающих и для его собственной. Более того, для этого даже не обязательно удовлетворять все базовые потребности.
Неправда: эх, если бы беды от наркотиков заканчивались только лишь нервным истощением… Если бы общество разочаровавшихся в жизни потребителей можно было бы хоть как-то географически локализовать…
Роберт Силверберг «Вертикальный мир» (1971)
«Вертикальный мир» регулярно снабжают подзаголовком «эротическая антиутопия». В самом деле, с чем-чем, а с сексуальной свободой в этом мире всё в порядке: можно с кем хочешь, где хочешь и когда хочешь, пол и возраст — не препятствие. Размножение для людей из гигантских небоскрёбов-гонад стало самоцелью и требованием религии, брачный возраст начинается с двенадцати лет, население Земли достигло 75 миллиардов и увеличивается на 3 миллиарда ежегодно, продовольственные проблемы решены… Наслаждайтесь! Только не пробуйте покинуть родную гонаду. Тот, кто нарушит запрет, будет ликвидирован. Только романтиков этому миру ещё не хватало…
«— Разрешите мне хотя бы повидать жену или сестру. Какой вред от того, что я поговорю с ними в последний раз?..
— Угроза гармонии и стабильности, опасные антиобщественные настроения караются немедленной изоляцией от среды во избежание распространения негативных примеров, — прозвучал ответ.
Будто он занёс чуму бунтарства. Он видывал такое и прежде: скорый суд, безотлагательная кара. Но никогда по-настоящему не понимал происходящего. И никогда не думал, насколько это бесчеловечно».
Правда: свобода сексуальной жизни отнюдь не означает автоматически других свобод.
Неправда: зачем тратить ресурсы на то, чтобы запрещать людям путешествовать? Выгоднее делать на этом деньги.
Виктор Пелевин «Омон Ра» (1991)
Советских космонавтов готовят к полёту на Луну. В лётном училище имени Маресьева, где для начала курсантам ампутируют ноги, — делают из них “настоящих людей”. Потом выясняется, что советская “космическая автоматика” — фикция. Лететь должны люди, и только в один конец: надо поставить на поверхность Луны вымпел-радиобуй и пустить себе пулю в голову. А в конце концов выясняется, что нет даже полётов – никакой советской космонавтики в принципе не существует, одни лишь пропагандистские декорации. И только люди гибнут по-настоящему.
“ — С тобой поговорить послали. Урчагин послал. Ты чего, правда назад в Маресьевское хочешь?
— Я не то что туда хочу, — сказал я, — я на Луну не хочу. Подвиг совершать.
Ландратов хмыкнул и хлопнул себя ладонями по животу и по бёдрам.
— Интересно, — сказал он, — не хочешь. Ты думаешь, они тебя теперь в покое оставят? Отпустят?”
Правда: пропагандистское враньё слишком часто удобрено пролитой кровью. Это считается вполне нормальной платой — ведь умирать-то не агитаторам.
Неправда: гм, рассказывать, что не соответствует реальности в изрядно абсурдистской повести… Всё, всё правда, до последнего слова, и вместо атомных испытаний действительно политзаключённые одновременно подпрыгивали!
Кадзуо Исигуро «Не отпускай меня» (2005)
Один из самых печальных романов-антиутопий. В этом социуме у людей всё прекрасно со здоровьем — конечно, речь о полноценных людях, признанных таковыми. За счёт детей-клонов, которых выращивают исключительно как доноров для пересадки органов. Увы, невзирая на несомненную яркую индивидуальность (а часто — и талант), у обречённых на раннюю и страшную смерть подростков так и не появилось потребности взбунтоваться против бесчеловечной, неизбежно убивающей их системы. Добиться от жертв настолько пассивного принятия судьбы — мечта любых тиранов. Но тут нет тиранов. Простые, обычные люди берегут своё здоровье и предпочитают не думать о тех, чьей смертью — «завершением» — это оплачено. «Свобода воли? Нет, не слышали».
«В конечном счёте — какая разница? От донора всё равно возьмут то, что можно взять, а потом он завершит».
С точки зрения социума эти трое друзей — умные, талантливые, яркие люди — всего лишь ходячие склады запасных органов. И совершенно неважно, что Кэти, Томми и Рут живут, надеются, любят…
Правда: люди редко склонны думать о том, чем оплачено их благополучие. И вообще о неприятных вещах. Это портит аппетит и ухудшает цвет лица.
Неправда: к счастью, проще вырастить определённую ткань, чем человека-донора. Тем пока и спасаемся. На альтруизм, ответственность и самосознание надежды мало.
Везде-то он побывал…
Станислав Лем и игрушечный космонавт — не Ийон ли Тихий?
Даже в юмористической фантастике нашлось место антиутопиям. Так, герой Станислава Лема — космонавт и исследователь Ийон Тихий — в своих многочисленных путешествиях, конечно же, не мог обойтись без посещений антиутопических обществ. Что и описал в знаменитых «Дневниках»:
* в одиннадцатом путешествии Ийон направился на планету Карелирия. Судя по всему, там из-за исходно незначительного технологического сбоя власть захватили роботы. Однако же выяснилось, что роботов там вовсе не было — люди были вынуждены выдавать себя за них под страхом смертной казни.
«Я рад был такому обороту вещей, ибо снова обрёл веру — поколебленную космическими аферистами — в природное благородство электронных мозгов. Утешительно всё же думать, что лишь человек способен быть проходимцем».
* в тринадцатом путешествии космонавт — не по своей воле — познакомился сразу с двумя государствами. На планете Пинта всем насильственно предписывался исключительно водный образ жизни (можете себе представить, насколько это неудобно и вредно для жителей суши!). А на планете Панта добились полного отсутствия индивидуальности: там существует только коллектив — индивидуумов же нет. Всё сведено к функциям (профессиональным и семейным), каждую из которых пантиец исполняет сутки, в полночь же функция изменяется. Тяжелейшее наказание — «пожизненная идентификация».
«Я хотел расспросить редактора, но он был в большом смятении. За завтраком он в величайшем волнении сообщил мне, что с ним случилось нечто фатальное: по ошибке он написал в передовой статье, что в воде мокро. В связи с этим он ожидал наихудшего. Я старался его утешить и спросил, между прочим, неужели они считают, что в воде сухо. Он содрогнулся и ответил, что я ничего не понимаю. Все нужно рассматривать с рыбьей точки зрения. А рыбам не мокро, следовательно, — в воде не мокро. Через два дня редактор исчез».
* в двадцать четвёртом путешествии Тихий обнаружил планету, жители которой (не случайно носящие наименование «индиотов»), стремясь сохранить в неприкосновенности высший закон — принцип свободной частной инициативы граждан — в итоге пришли к Машине для Управления Государством. Машина же, устанавливая Добровольный Абсолютный Порядок и Высочайшую Гармонию, перерабатывала индиотов в блестящие диски, из которых потом выкладывала узоры. Вскоре граждане закончились…
«Машина разверзла свои железные уста и пригласила меня войти.
— Но я-то не индиот, — возразил я».
Чего только не пришлось повидать отважному первооткрывателю восьмидесяти тысяч трёх миров!
Всё ближе, и ближе, и ближе…
Ходить бывает склизко
По камешкам иным,
Итак, о том, что близко,
Мы лучше умолчим.
Алексей Толстой «История государства Российского от Гостомысла до Тимашева»
Естественное желание любого читателя — примерить ситуацию на себя и свою страну. Итак, а что у нас сейчас в России? Войны вроде как нет, рабочие олигархов на завтрак не кушают (что до обратного — точных данных нету, но тоже вроде как не в тренде), насчёт сексуальной свободы — обоснованные есть сомнения, книги если и жгут, то чаще всего где-нибудь на заднем дворе библиотек и украдкой, детей на органы в массовом порядке не разбирают, и супермашина никого в компакт-диски не превращает. А кто из авторов антиутопий, написанных в прошлом, ближе всего подошёл к современной российской жизни?
Владимир Войнович «Москва 2042» (1986)
Обложка аудиокниги «Москва 2042».
Писатель-диссидент Виталий Карцев неожиданно получает удивительную возможность — прокатиться в будущее. Из любопытства он выбирает Москву, отстоящую от его родного 1982 года на 60 лет.
Что он видит? На первый взгляд — построен коммунизм. Но в антиутопиях всё не то, чем кажется. Присматриваемся:
* «гениальный генеральный секретарь и генералиссимус» (сокращённо — Гениалиссимус), выходец из КГБ, строит коммунизм в одном отдельно взятом городе. Естественно — в Москве, то есть уже в Москорепе (Московской коммунистической республике). Строили его не только москвичи, но трудящиеся всего Советского Союза. После чего была принята доктрина «мирного сосуществования двух общественных систем в пределах одного государства»: москвичам — коммунизм, прочим — что осталось. А чтобы те, кому не хватило благ, не проявляли враждебности к счастливчикам, город отгорожен стеной-кольцом. Также в Москорепе существенно уменьшилась смертность. Потому что тяжело больные люди, а также пенсионеры и инвалиды переселяются за пределы города в Первое Кольцо и заканчивают свою жизнь там.
* произошло сращение правящей партии и спецслужб воедино — они образовали КПГБ, Коммунистическую партию государственной безопасности. С точки зрения управления — очень удобно.
* православная церковь полностью интроецирована в государственную структуру — со всеми логично вытекающими из этого последствиями. «Мы поклоняемся Христу, — объяснил отец Звездоний, — не как какому-то там сыну Божьему, а как первому коммунисту, великому предшественнику нашего Гениалиссимуса!». Также церковь внушает пастве, что настоящий праведник — это тот, кто соблюдает производственную дисциплину, слушается начальства и проявляет постоянную непримиримость к чуждой идеологии.
* провозглашено пятиединство: Народность, Партийность, Религиозность, Бдительность, Госбезопасность.
* ну и прочие мелкие детали, вроде того что книги не читают, а «проходят» — в кратком, одобренном учителями пересказе.
Что к этому прилагается? Сущие мелочи, не способные омрачить радость от пребывания в светлом мире антиутопии. Например, обязательная стрижка наголо каждое лето — волосы надо сдавать на утилизацию. Да, сдавать надо и ещё кое-что — неизбежно, гм, производимое всяким человеческим организмом, который хоть как-то кормят. А вот домашних животных завести не получится — нечего на них ценные продукты тратить. Брак можно заключить исключительно по рекомендации местных ячеек-пятиугольников, а в детских садах детей учат доносить друг на друга и на родителей…
Неприятный прогноз на будущее? Чрезвычайно. Невероятный? Как посмотреть. В точности так — не будет, но будет ли лучше?..
Я описывал то будущее, которое — я надеялся — никогда не наступит, поскольку это была не утопия, а антиутопия. А теперь действительность, кажется, уже превосходит то, что я там написал… Но та глупость и пошлость, которая становится сейчас знаменем нашего времени, — этого ожидать было невозможно. Издаются какие-то дурацкие законы, идут какие-то чудовищные суды, вот этот пресловутый суд над Pussy Riot… Это всё превосходит любую, даже не написанную сатиру.
Владимир Войнович, интервью на радио «Свобода»
Владимир Войнович даёт интервью на радио «Свобода».
Что было, что будет, чем сердце успокоится
Я последний язычник среди христиан Византии.
Я отнюдь не последний, кто видит, как гибнут миры.
Наум Коржавин “Последний язычник (письмо из VI века в ХХ-й)”
Каждый читатель вольно или невольно примеряет описанные в антиутопиях ситуации на себя и окружающий мир. Редко кто читает подобные книги совсем уж отстранённо, с холодным любопытством исследователя. Количество написанных, прочитанных и осознанных антиутопий уже вполне позволяет смотреть на реальность как на один из вариантов состоявшегося будущего.
Главное отличие видно сразу. Многие фантасты были убеждены, что совсем вскоре, буквально вот-вот, страны отомрут за ненадобностью, а человечество сольётся в один общеземной социум. Либо мегакорпорации разлинуют мир на экономические зоны вместо государственных границ, либо пара-тройка империй поделит планету между собой, оставив пару-тройку коралловых островов в качестве независимых стран.
В реальности же оказалось, что объединять территории с разным экономическим зарядом трудно и бессмысленно. Культурные различия сами собой тоже не исчезают: те же ирландцы, которое столетие живут с англичанами бок о бок, по-прежнему полагают себя отдельной независимой страной. Мегаимперии вроде оруэлловской Океании нам тоже пока не грозят — на данном уровне развития просто не получится эффективно управлять такими супергигантами. Да и непонятно, как их создавать — не механически же сливать воедино разные страны! Тут две Германии — совсем недавно бывшие единой страной и пробывшие в изоляции друг от друга всего-то несколько десятилетий — органично соединить не получилось…
Скорее, объединение произойдёт через экспорт образа жизни: уже полмира смотрит одни и те же блокбастеры и ест одни и те же гамбургеры. Глядишь, ещё столетие-другое — и уникальные особенности и индивидуальная история той или иной страны будут уделом местных краеведов. Именно этого, кстати, опасаются антиглобалисты. Ну а пока мир остался куда более разнообразным, чем представлялось многим. И в разных странах реализуются разные варианты антиутопий.
Сейчас проще всего разделить страны на благополучные и неблагополучные: “золотой миллиард” и “третий мир”. Однако даже среди богатых и преуспевающих обществ есть такие, рассказ о которых занял бы почётное место на золотой полке антиутопий.
Покупать. Покупать. Покупать. Ты не человек без новой машины, сверхсовременного гаджета и лакированных штиблет. Потребляй — вон сколько вокруг тебя товаров и услуг, и неважно, что большая часть из них тебе попросту не нужна. Ключевую роль играет реклама. Именно она убеждает в необходимости покупок ради самих покупок, рассказывает, что надо одновременно “не отставать от других” (то есть тратить деньги только для того, чтобы показать свой социальный статус) и “не сливаться с толпой, выражая индивидуальность через собственный стиль” (то есть потреблять всё безудержнее в безуспешной надежде хоть где-то оказаться оригинальным)… Мода сменяется всё быстрее, вещи устаревают, а не изнашиваются. В сфере культуры идут аналогичные процессы. На человека обрушивается огромное количество низкосортного информационного и эмоционального суррогата, воспринимать который можно лишь пассивно (хотя разработана масса уловок для того, чтобы казалось, будто бы от зрителя что-то зависит). Жизнь в социуме уже не требует обязательного развития — член общества может быть глуп, невежествен, безынициативен, достаточно того, чтобы он мог потреблять. Появилось новое жизненное предназначение: квалифицированный потребитель. А плыть по течению всегда проще, чем сопротивляться, так что, когда мера ответственности отдельного человека становится всё ниже, изрядная часть народа попросту деградирует…
Это общество потребления — и к нему относится изрядная часть нынешнего мира. О его опасностях предупреждали Хаксли, Брэдбери, Стругацкие… И эти опасности тем страшнее, чем более замаскированы кажущимся благополучием. Общество потребления и было “мейнстримом”, и продолжает им оставаться. Логично: в конце концов, люди хотят, чтобы им было комфортно, — даже если за это придётся платить какими-то другими уступками. Насильственно в такой рай никто людей загонять не будет — наоборот, “пряников сладких всегда не хватает на всех”, такой образ жизни желанен и недосягаем для многих (ведь чтобы в высокоразвитых странах стало возможно общество потребления, страны “третьего мира” используются в качестве сырьевого придатка). Если же кто хочет покинуть этот рай — да никаких проблем! Дауншифтеров не понимают, но относятся к ним скорее равнодушно.
Без пожарников, жгущих книги, и закрытых небоскрёбов-гонад мы обошлись. А вот без наркотиков и нескончаемых телесериалов — нет. Потому что ощущение бессмысленности собственного существования подавляет, и его надо забивать сильнодействующими средствами. И не так далёк от правды был Роберт Шекли (“Премия за риск”), рассказывая о реалити-шоу, где убивают в прямом эфире, — оно ведь и вправду будет иметь успех, потому что надо расшевеливать пресыщенную аудиторию и шоуменам нужны всё более шокирующие сюжеты…
Будущее взяло в руки не огнемёт, а пульт от телевизора
Но это антиутопия замаскированная, прикрытая маской внешнего благополучия. Гораздо более узнаваемыми кажутся государства, где свободы граждан целенаправленно подавляются, так как в их осуществлении видится угроза самому существованию этих государств — авторитарных и тоталитарных. Об опасности такого политического устройства в полный голос говорили многие и многие авторы. Однако почти все нынешние страны, далёкие от политических и личных свобод, далеки одновременно и от прогнозов былых времён. Более всего соответствует тем гнетущим образам Северная Корея — последний осколок прошлого, практически осколок оруэлловского мира с его всепроникающей нищетой и тотальным контролем над своими гражданами.
Хотя жизнь в самой Северной Корее изрядно страшна, снаружи страна часто воспринимается юмористически.
Довольно сложно перекрыть дорогу объективным экономическим законам. Тоталитарная власть, любой ценой стремящаяся остаться наверху, все равно вынуждена балансировать на грани заигрывания с обществом потребления. В долгосрочной эволюционной перспективе выигрывает то, что выгодно, — в первую очередь финансово. А тому, что идеологически правильно, приходится подвинуться. Так что сплошь и рядом государственная пропаганда начинает обслуживать интересы финансовых кругов — неизбежно сросшихся с государственной властью. Фантасты не предвидели этого — они смотрели на гитлеровскую Германию и сталинский СССР с их кондовой, ригидной идеологией и презрением к материальному. Недаром говорят, что Советский Союз погубило отсутствие джинсов и колбасы.
Эта переоценка идеологии и недооценка экономической эффективности привели к тому, что почти никто не смог спрогнозировать ещё одну повсеместную особенность современных обществ. Люди не нужны. Неважно, речь о российских деревнях или об африканских, — оказалось, что их население попросту не воспринимается как… Да как что бы то ни было! Не только как полноправные граждане своей страны (в подобных странах с правами вообще не очень хорошо), но даже как ресурс. Есть они — ну ладно, вымерли — ничего не изменилось. Если от населения что-то нужно, люди, обладающие той или иной властью, просто придут и возьмут. Либо прикроются законом, как бывает во многих странах бывшего СССР, либо выгонят из домов и убьют — как сплошь и рядом происходит в африканских независимых республиках. Для всех, кроме самих пострадавших, это неважно.
Так что неудивительно, что и в двадцать первом веке не изжито рабство. Удивительно, что реальность оказалась куда примитивнее, чем виделось авторам антиутопий. Никакой изощрённой системы психологического подчинения — зачем? Согнать, побить, заставить работать на стройках и плантациях или же припугнуть, лишить документов, заставить заниматься проституцией — вот и весь сценарий, калечащий жизни сотен тысяч людей, до которых никому нет дела.
Кстати, о людях и их численности. При том что население Земли продолжает увеличиваться, выяснилось, что проблема перенаселения и энергетического кризиса стоит отнюдь не так остро, как представлялось полвека тому назад, скажем, Гарри Гаррисону в “Подвиньтесь! Подвиньтесь!”. Да, в городах вроде Шанхая или Токио десятки миллионов человек живут в крохотных квартирах, — но при этом огромные пространства продолжают оставаться незаселёнными. Да, потребление энергии растёт — но ресурсы органического и ядерного топлива велики, реальный энергетический голод нам не угрожает.
Зато серьёзная угроза возникла оттуда, откуда не ждали. Практически нигде в числе потенциальных бед, о которых предупреждалось в антиутопиях, не фигурировала религиозность. А в реальности — пожалуйста: и жёстко теократические государства, и самоубийственные теракты с многочисленными жертвами, и войны с религиозной подоплёкой, и добровольный поворот от науки к невежественным суевериям… Да, пятьдесят-сто лет назад такое было малопредставимо и казалось абсолютно несовместимым с будущим.
Можно писать новую антиутопию: о том, как от сотрудников АЭС вместо знания матчасти требуют знания молитв. Или о том, как средством от эпидемии объявлен крёстный ход.
Это может быть очень страшная книга. О том, как рушатся наука и образование — от лени и равнодушия, в угоду проповедникам затхлых норм тысячелетней давности. Как человечеству закрывается дорога в космос, а астрономия объявляется опасной ересью и преследуется согласно решению какого-нибудь собора. Как кастрируется искусство. Как женщины — под предлогом заботы об их нравственности и целомудрии, конечно же, — становятся пленницами патриархальных семей и монастырей, не властными над собственной жизнью. Как одно за другим утрачиваются достижения цивилизации. Как в итоге планету раздирают на части религиозные войны, беспрецедентные в своей жестокости и вопиюще бессмысленные. И как горстка людей — не поражённых этим безумием, не утративших ясности мышления, — пытается хоть кого-то, хоть что-то спасти.
Впрочем, реальное будущее наверняка — в который раз — окажется совсем другим.
Что почитать:
Рэй Брэдбери «451° по Фаренгейту»
Ян Вайсс «Дом в тысячу этажей»
Жюль Верн «Пятьсот миллионов бегумы»
Владимир Войнович «Москва 2042»
Евгений Замятин «Мы»
Кадзуо Исигуро «Не отпускай меня»
Станислав Лем «Возвращение со звёзд»
Станислав Лем «Звёздные дневники Ийона Тихого»
Станислав Лем «Эдем»
Лоис Лоури «Дающий»
Синклер Льюис «У нас это невозможно»
Джордж Оруэлл «1984»
Джордж Оруэлл «Скотный двор»
Джонатан Свифт «Путешествия Гулливера»
Герберт Уэллс «Когда Спящий проснётся»
Герберт Уэллс «Машина времени»
Олдос Хаксли «О дивный новый мир»
Роберт Шекли «Цивилизация статуса»
Что посмотреть:
«451° по Фаренгейту»
«Бразилия»
«Метрополис»
«Эквилибриум»
2013.04.30, для “Мира фантастики”