Когда последний троллейбус уходит в утреннюю печаль,
Небо нависает – серое ли, голубое – и ставит свою печать,
Мол, измерены, взвешены, поджечь, соединить контакты на три-два-пли,
И одежда, что сорвана взрывом, уже коснулась земли,
И воздушный шарик, конечно, лопнул, а кто-то скажет, что улетел,
И они лежат, глядя в то, что осталось от неба, – тем, что осталось от тел,
А другие смотрят на их фотографии, и, не отводя глаза,
Утверждают: снимать такое никак, ну никак нельзя,
А они лежат, утверждая присутствие смерти там, где быть её не должно, –
Ибо каждому мнился путь на работу, на лекции и в кино,
Им немыслимо всё равно, убитый не стыдится своей наготы –
Смерть стирает неважное, потом стирает остальные черты,
И последний троллейбус, разорванный поперёк,
Так баюкал людей в ладонях, да всё же не уберёг.
2007.11.01