Я плыву под водой, погружаюсь всё глубже. Пространство подо мной залито желтовато-зеленовато-серым светом, впечатление очень мрачное. Вскоре становится ясно, что это подводный концлагерь, со всем, что полагается: вышки, колючая проволока (почему-то, правда, только по периметру, хотя тут было бы логичнее и вверху сделать оплётку), даже с высокой трубой крематория. Труба время от времени выбрасывает клубящуюся чёрную взвесь, довольно быстро расползающуюся в толще воды.
Вокруг меня – небольшие рыбы с лицами детей. Человеческих детей. Их – моих проводников – довольно много. Находясь здесь, они очень сильно рискуют: дело в том, что после каждого выброса из трубы несколько рыб умирает, причём не обязательно тех, кто попал непосредственно в зону выброса – активизация трубы одновременно запускает и механизм рандомного выбора среди рыб, и внутри них самих срабатывает биологический стопор на жизнедеятельность. Они знают, что в любую секунду могут погибнуть, и надеются только на то, что не напрасно – что я сделаю то, что должна. Смогу и успею – я-то не рыба, у меня акваланг с соответствующим ограничением по времени, и ещё неплохо помнить, что на время подъёма воздух тоже должен остаться, я довольно глубоко.
Плывём, хоронясь по линейным глубоким теням. Меня доводят до лагерного госпиталя. Дальше моим спутникам ходу нет, да и сюда добрались уже немногие.
В бараке на койке лежит Х. Он укрылся протёршимся одеялом, но всё равно видно, насколько истощён и болен. Находится явно в изменённом состоянии сознания, возбуждён, глаза блестят, зрачки расширены, как будто под белладонной.
Мне надо вывести его из барака и помочь бежать – наверх.
Проблема состоит в том, что вывести его против желания – нельзя. А с желанием – не особо.
В процессе дальнейшего разговора выясняется, что его устраивает ситуация, поскольку он, по сравнению с другими заключёнными, находится в привилегированных условиях: он спит на койке, а не на нарах, его не гонят на работу, он может спать, сколько угодно. Все попытки объяснить, что эти условия, так сказать, жизни всё равно вывихнуты донельзя и скоро приведут к исходу равно закономерному и летальному остаются неуслышанными.
И, в общем, как бы каждый сам кузнец своего геморроя, и можно было бы махнуть рукой и спокойно уплыть, но перед глазами – лица тех рыб-детей, что погибали и знали, что погибают, для того, чтобы я вытащила этого человека.
На приборе, что показывает количество оставшегося воздуха (не знаю, к сожалению, как он называется правильно), стрелка на красной черте. Воздуха – ровно на то, чтобы всплыть.
2006.09.30