Дело происходит в Питере, похоже, что в районе Большого проспекта на Васильевском острове. Сон начался раньше, чем запомнился, и из предыдущего в памяти осталось то, что я ввязалась в драку за одного моего друга – Т. С ним всё в результате нормально, а вот со мной – не очень. Ранение в область лёгких, пневмоторакс, и в общем понятно, что клей для моих ласт не только заготовлен, но и даже уже кисточку окунули.
Вокруг стоят мои питерские друзья – Л., Т., Д.. Жить хочется совершенно несусветно, я тянусь к ним, пытаюсь это сказать. Они тоже не стоят столбами, но что и как в деталях – понятно уже не очень. Сознание делает на некоторое время “брык”. Темнота.
Прихожу в себя. Сам факт этого очень радует. Вокруг по-прежнему друзья. Впереди Л., выглядит несколько смущённым и отчего-то виноватым.
– Понимаешь, Танда, – говорит Л., – ты тут уже совсем умирала… и мы тебя вытащили…
– Так это же прекрасно! – радуюсь я. – Спасибо!!!
– Да… – чуть тянет Л., потом, решившись, машет рукой. – Но дело в том, что совсем вчистую – не получилось. Наших сил не хватило. Единственное, что можно было сделать, – взять силы у Города.
– И что? Я ведь жива?
Л. кивает.
– Да. Но только в пределах Питера.
Мир, который привычно включал в себя пространства от Парижа до Одессы – и это только из изведанных, а есть ведь ещё всякие Амазонки с озёрами Чад и прочие Новые Зеландии, – стремительно сужается, до звона в ушах.
– То есть?
– Выйдешь за границы – Город больше не сможет поддерживать тебя…
– А какие границы? – несколько машинально интересуюсь я.
Л. разводит руками:
– По Обводному… а вообще точно не знаю. Я бы экспериментировать не стал…
Понимаю, что тоже не стану. Не хочу. Это же не сказочные расклады, где можно найти щель в заборе и ускользнуть, сославшись на нечёткость определения вершков и корешков. Тут – проще.
Оглядываюсь вокруг. Вот он – мир, в котором мне жить, теперь уже навсегда. Змеиться по трещинам на фасадах, отражаться в витринах и лужах, прорастать в садах и на балконах, струиться между гранитными набережными, листать забытую на скамейке книгу.
Я всматриваюсь в ближайший дом. Он серый – но начинает медленно идти радужными разводами (так бывает, когда сквозь ресницы – на солнце). Достаточно лишь перевести взгляд и чуть задержать его – оказывается, что все краски мира переливаются под невзрачной каменной ли, асфальтовой шкуркой.
Над окном каменная сова. Она вдруг топорщится и наклоняет голову – жёлто, насмешливо: “Ну что, дошло наконец?”
– Ты не обижаешься на нас? – спрашивает откуда-то, словно издалека, Л.
Удивляюсь:
– Конечно, нет, что ты! Огромное, немереное вам спасибо, люди! Л., ты что, действительно думал, что между “жить в Питере” и “валяться на кладбище” я могу выбрать второе?!
– Ты будешь долго жить, – это уже Д., до того молчавший. – Очень долго.
Мир сияет вокруг – калейдоскопно, небыстро, шелковисто.
И ветка на дереве не шевелится, когда я касаюсь её.
2006.08.04