Уженет

– … и присмотри за холодцом!

Очень хорошие слова. Настолько хорошие, что все остальные мамины слова можно пропустить. Потому что зима, и надо смотреть на холодец – похожий на фильм с природоведения, про то, как создавалась Земля. Давным-давно, когда ещё не было не только Янки, но и вообще никого из людей, и даже никого похожего тоже. Татьяна Маратовна говорила, что вообще никого живого не было, но если Земля выглядела вот так, то она была живая, тут Янку не переубедить. Ну и холодец тоже. Когда его выключают, надо быстро обглодать ещё горячие косточки и хрящики, чтобы он не обиделся: столько старался, варился, и что? Как будто к уроку готовилась-готовилась, а не спросили. Потом холодец застынет, и будет уже неживой, и тогда можно есть, всё уже нормально.

Янка сейчас тоже немного обижена. Потому что сегодня был Татьянин день, а поздравили только учителей: их Татьяну Маратовну, Татьяну Михайловну, которая завуч, и Татьяну Васильевну, что у старших математику читает. Янка видела красные розы в учительской. То есть, конечно, если поздравлять всех, то это как Восьмое марта. Потому что в их классе шесть Лен и шесть Тань, а ещё две Наташи, одна Рената и одна Алиса. Поэтому Тань нет ни одной: есть Янка, Татка, Туська, Кобра, Аветисова и Такошка. Кобра – потому что Кобринская, Аветисову, кроме как по фамилии, никто и не зовёт (да и так-то не особо зовут – нужна она больно, ябеда), а Такошка – сестра Лекошки, они близнецы и назвали их родители-Кошкины, конечно, Таней и Леной, а как же иначе. Янка бы очень порадовалась, будь она Алисой, – но не сложилось. Маму с папой тоже, впрочем, зовут Ира и Алёша, так что похвастаться решительно нечем будет, даже когда Янка вырастет – никакой тебе Татьяны Маратовны или там Татьяны Артуровны. А когда она попробовала высказать это маме, та обиделась: не ценит Янка красивое имя, в котором, главное, нет ни одной буквы “р”, так что всем выговаривать легко. Янка это, конечно, понимает, когда мама говорит: “Меня зовут Ирина Григорьевна”, её часто переспрашивают, но это же мамины проблемы, а не Янкины, в самом деле! Было бы, между прочим, совершенно прекрасно, если появилась бы вместо Янки какая-нибудь Радомира, Роберта или Розмари. Впрочем, Розмари Алексеевна – тоже по-дурацки.

Папе тоже не пожаловаться. Во-первых, когда мама её называла, она с папой даже не познакомилась, так что он совсем не при чём – ну, как и сама Янка. Поэтому папа получается – почти-настоящий-папа. Там в это время был другой папа – “биологический отец”, как называет его мама, поджимая губы, – но его Янка не знает. Знает только, что его тоже Алёшей звали, чему Янка совершенно не удивляется. Во-вторых, почти-настоящий-папа скажет про то, что это церковный праздник, а Янка церковь не любит. Да, не любит, но хочется же не церкви, а праздника! А в-третьих, почти-настоящий-папа всё равно за компьютером. Если б Янка столько была за компьютером, она бы так наигралась! А почти-настоящий-папа сидит и что-то пишет в разные таблицы, а потом ему звонят, он ругается и уезжает к клиентам. Тогда за комп могут пустить Янку, но ненадолго, потому что глаза надо беречь. “А папе не надо глаза беречь? – Уже нет, папа взрослый”.

Янка боится этого Уженета. Потому что дедушке Саше тоже сначала запрещали курить, и мама за этим следила, а если заставала дедушку Сашу с сигаретой, смотрела на него укоризненно – так, как она умеет, когда уж лучше бы кричала, – и дедушка Саша выбрасывал сигарету в форточку, и бормотал примирительно: “Ну что ты, Ириша, ну я только разок затянулся”… А однажды Янка пришла из школы, а дедушка Саша сидел и курил трубку, от которой пахло немного сигаретами, немного смолой и вишней, а мама мыла посуду, как будто не видя, что в кухне уже сизо, а когда Янка вошла, даже не обернулась и продолжала мыть какую-то вазу, так внимательно, как будто это вообще самое интересное, что может быть. Янка тогда совсем растерялась, спросила: “Тебе же запретили?..”, а дедушка Саша улыбнулся: “Уже нет. Уже всё можно”, и почему-то сразу захотелось тоже куда-то уткнуться или отвернуться, хотя пахло хорошим, вкусным дымом. А через несколько дней дедушка Саша попрощался и уехал. Он тогда очень долго прощался, а Янке оставил коллекцию минералов, где к каждому камушку-экземпляру было пояснение, как его зовут и где дедушка Саша его нашёл. А ещё через пару недель мама сказала, что дедушки Саши больше нет (уже нет!!!). Они с папой не взяли Янку на похороны, а потом мама говорила папе, что не хочет, чтобы Янка так рано видела смерть. А Янка не хотела говорить маме, что она увидела тогда на кухне Уженета. Он и похож на змею, болотно-коричневую такую, не сразу и увидишь, – а он подползает-подплывает по воздуху, и втягивается в человека, и происходит потом – плохое. Или совсем плохое. Тут уж как не повезёт.

Янке жалко почти-настоящего-папу Алёшу – потому что в нём поселился Уженет. И себя тоже жалко – могли бы и ей, как тоже немножко Тане, подарить цветы. Можно один – она ведь не жадная, а чтобы нюхать, один ничуть не хуже. Настоящие цветы всегда надо нюхать, а те, которые без запаха, – разве от них радость? Наверное, в них тоже Уженет, только свой, цветочный, но об этом и думать не хочется.

Холодец стоит внизу, на маленькой электроплитке – мама всегда убирает его с большой плиты: “Долго варится, чтобы не мешался”. Поэтому голубых лепестков газа под ним нет. Может, ему тоже грустно – без цветка? Он бы, кстати, сейчас никому не мешал: мама ушла, а папа умеет готовить только кофе, и совсем невкусный – разве если сгущёнки туда налить и долго мешать, тогда ничего ещё. Но здоровенную кастрюлю (дедушка Саша смешно называл её “вываркой” – почти как монстра-выворотку в книжке) Янке ни в жизнь не поднять, даже если бы там была холодная вода, а не кипяток. А кому из взрослых вообще объяснить, что холодцу тоже хочется цветов?

Янка вздыхает и начинает смотреть в окно. Вообще-то, конечно, существует не только Уженет. Есть его старый враг, птица Ещёдка. Она похожа на птицу-секретаря, тоже длинноногая и с большим загнутым клювом, только вокруг головы торчат не перья, а языки пламени: чтобы Ещёдке всегда было видно, где Уженет. И если она успевает прилететь, то бьёт Уженета когтями и хвостом, чтоб не лез. Янке жаль, что она не Ещёдка – тогда люди вокруг неё точно бы не умирали, она бы старалась всё видеть, ни одну такую пакость не пропустила бы. И драться бы хорошо научилась – а то только Сашка Кузнецов пару приёмов показал, а на каратэ мама Янку отдавать не захотела, сказала, что дорого. Сашка, конечно, сказал, что когда придёт в гости – ещё покажет, но это когда будет, а на каратэ каждый раз бы учили хорошо драться. И пусть тётя Нина сколь угодно поджимает губы и говорит противным голосом, что девочки не должны драться, – ага, то-то её Машка во двор выйти боится, а в школу её – провожа-ают… Ну, не одну её, конечно, но вот Янку – только в первом классе. А папа насчёт тёти Нины спрашивал у мамы, зачем она приглашает в гости “дуру и клушу”. Интересно, он действительно думал, что Янка не знает этих слов? А мама отвечала не совсем понятно: “Из ностальгических соображений”, но не переспросишь – потому что такое вроде как бы слышать Янка не должна.

Янка тоже не любит, когда приходит тётя Нина. Она учит Янку “быть настоящей женщиной”, и когда говорит об этом, мечтательно закатывает глаза, словно настоящие женщины живут на потолке. Янка уже уяснила, что настоящие женщины обязательно носят туфли на высоком тонком каблуке, питаются только яблоками и йогуртами (“обязательно обезжиренными! Иначе будешь толстой и тебя никто не возьмёт замуж!”), каждую неделю ходят в парикмахерскую, а главное, находят мужа, “который не допустит, чтобы его жена пропадала на работе за гроши”. Насчёт мужа (там ещё много требований) тётя Нина повторять не устаёт. Но поскольку настоящие женщины ещё не лазают через заборы и не кидают ножики, а ещё – “ка-те-го-ри-чес-ки!!!” – не едят жареной картошки, Янке всё равно туда не надо. Как-то раз Янка спросила маму – а она настоящая женщина? Мама внимательно посмотрела на себя, потом подозвала Янку поближе и пиратским (точно пиратским!) шёпотом ответила: “Ессстессственно, нет! Я киборг с планеты Шелезяка! Только тссссс! Это тайна!”. Кто такие киборги, Янка, само собой, знала, поэтому поинтересовалась – а кто тогда маме бабушка Ада? “Конечно, главный конструктор!” – убеждённо произнесла мама. – “Мне вообще ужасно повезло с бабушкой Адой – ну и бабушкой Раей!”.

Янке тоже повезло с бабушками. Их у неё целых четыре – а она на них на всех единственная внучка. Когда ей не верят, Янка рассказывает подробно:

– есть бабушка Лена, мама биологического папы, которого Янка не знает. Он-то всё равно давно уехал в Австралию, а бабушка осталась – что несомненный плюс. Она как раз больше всего и вздыхает про единственную внучку, и очень хочет, чтобы Янка поскорее выросла, вышла замуж и родила много детей: “На тебя вся надежда”. Янка любит к ней приезжать: там, на юге, “под Одессой” (почему “под”, не в катакомбах же! Рядом с Одессой!) растут грецкие орехи, черешни и шелковица, и можно сидеть на деревьях хоть целый день, пока домой не позовут. А ещё бабушка Лена делает чай с мятой и прозрачным акациевым мёдом.

– есть бабушка Елена Серафимовна, которая мама почти-настоящего-папы. Это к ней тогда уехал дедушка Саша – после больницы, когда был Уженет. А бабушка Елена Серафимовна живёт в Суздале, Янка один раз туда приезжала, но ещё маленькой, так что запомнила только одуванчики. Они казались совсем-совсем огромными: чтобы сделать “секретик”, надо было долго искать подходящее стекло, иначе лепестки вылезали наружу, а какой же это тогда “секретик”? А так бабушка Елена Серафимовна сама приезжала несколько раз и привозила маме пуховые платки, а Янке – книги про животных и про царей.

– а ещё есть бабушка Ада и бабушка Рая, и вот про них Янке обычно и не верят. Потому что бабушка Ада – мамина мама, а бабушка Рая любила маминого папу, дедушку Гришу. А когда дедушка Гриша умер, бабушка Ада переехала жить к бабушке Рае, объяснив: “Вот с кем у меня точно общие интересы!”. Теперь бабушка Ада сдаёт квартиру, “чтобы не зависеть от подачек государства”, и они с бабушкой Раей пообещали, что если Янка будет хорошо учиться в этом году, то на следующий год они заплатят за секцию каратэ. Они вообще самые красивые и суперские бабушки, они даже на танго вместе ходят – ну то есть сами танцуют! Янка видела одно их выступление: бабушка Рая была в тёмно-красном платье и танцевала осторожно, бабушка Ада в золотистом платье – и очень радовалась, и крутилась так здорово, что за неё боялись в зале. Янка не боялась: когда у человека такая улыбка, ни один Уженет не подберётся. Даже ненадолго показалось, что бабушка Ада и есть птица Ещёдка, но тогда бы дедушка Гриша был жив. Или, может, Ещёдкой становишься, когда впервые видишь Уженета – и ничего с ним не можешь сделать?

Янка хлюпает носом и помешивает холодец. Думать об Уженете вообще страшно, но если только так и можно победить его – может, хватит того, что умер дедушка Саша? Может, Янка уже стала Ещёдкой?

Она идёт к зеркалу в ванной. Честно всматривается в отражение. В общем, ничего нового. Как-то непохоже на Ещёдку, если правду сказать. Неубедительно. Похоже на грустную Янку. Несколько растрёпанную. “А настоящие женщины несколько раз в день причёсываются!” – передразнила она тётю Нину, но веселее не стало.

Янка идёт в комнату и берёт второе зеркало, с маминого столика. Когда-то она слышала – тоже от кого-то из не-Тань, то ли от Кобры, то ли от Туськи, – что если зеркала поставить друг напротив друга, получится зеркальный путь. Куда по нему можно уйти, та не-Таня не знала. Янка тоже не знает. Но вдруг что-то проглянет – то, с острыми птичьими языками пламени и таким клювом, чтобы никакого Уженета не подпустить? Вдруг?

Янка ставит зеркало на стиральную машину. Понимает, что слишком низко, приносит несколько энциклопедий. Сворачивает валиком полотенца и кладёт их так, чтобы зеркало было прямо напротив того, над умывальником. Осторожно заглядывает с краю – вроде как действительно коридор, где много-много зеркал, и теперь только шагнуть и посмотреть – как оно со спины? И надо, и страшно – потому что а вдруг путь такой скользкий будет, что сам по себе Янку уведёт, как ледовая горка: и не хочешь, а поскользнёшься, и дальше уже только вниз, и мелькают чёрно-белые кусты, и сугробы где-то очень далеко, а что впереди, не видно – может, в дерево врежешься, может, под машину вынесёт, а может, взметнув снежно-радужную пыль, лихо остановишься, и тогда надо, конечно, смеяться, обязательно смеяться, чтобы никто не узнал, как оно было, когда скользишь и не остановиться.

Горка или не горка – а тут тоже вечность не простоять. Янка резко вдыхает – и делает шаг вперёд. Словно холодный ветер по волосам, но это неважно, Янка уже в зеркальном коридоре, но никакой Ещёдки, ни спереди, ни сзади, только Янки, да и это только поначалу, а потом просто Тани, Лены, Наташи, неважно кто, слишком безымянные, и шум в ушах, и будто разговор за спиной, Янка-Таня-Лена сжимает зубы, потому что всё это неправда, нельзя сделать ни шагу – покатишься, и стены коридора – не коридора уже, лабиринта, не зеркальные, ледяные, и её, Янки, Я-Н-К-И, вроде бы уже нет, Уженет, не подходи, не пущу!

И вспыхивают огненные перья вокруг головы.

Янка – Янка!!! – делает шаг вперёд.

И поскальзывается, конечно.

И ещё успевает услышать звон бьющегося стекла.

* * *
А потом – холодно, холодно так, что надо просыпаться. Медленно, осторожно просыпаться – как гречка из бумажного пакета.

На голове бинт, на лбу холодный мокрый платок. Ещё одним бабушка Рая протирает Янке лицо. Бабушка Ада бинтует Янке руку. Рядом стоят мама с папой. Папа откашливается:

– Татьяна, зачем тебе понадобилось в ванной второе зеркало?

Янка медленно вспоминает коридор-лабиринт. Холод всё ещё сводит губы.

– Погоди, – перебивает папу бабушка Ада и завязывает бинт бантиком. – Яночка, а когда ты последний раз ела?

Янка думает. В школу сегодня она опаздывала, так что выбегать пришлось быстро. Когда пришла – мама сказала следить за холодцом, а он же ещё живой. Значит, не сегодня. Вчера?

– Вчера… – бабушка Ада сводит губы “куриной гузкой” и внимательно смотрит на маму. – Ира, можно тебя на минуту?

Кажется, сейчас мама не думает, что ей с бабушкой Адой повезло.

Папа выходит следом. Молча приносит из кухни сладкий чай и снова быстро уходит. Бабушка Ада на кухне говорит тихо – слов не разобрать.

– Пей, внученька, – бабушка Рая помогает Янке приподняться, придерживает голову. Забинтованная голова кружится и болит.

Янка глотает чай. С мятой и мёдом.

И начинает рассказывать: про шесть Тань и шесть Лен в классе, и что не поздравили с Татьяниным днём, и про две “р” в имени, и про Уженета и Ещёдку…

– Шесть Тань… – эхом отзывается бабушка Рая. – А меня в детстве рёвой-коровой дразнили. Нас когда сослали, в том селе никто такого имени не слышал – Рива, Ревекка. Потом повзрослела, записалась уже Раисой. Красивое имя – Рая…

– Красивое, – кивает Янка.

В комнату входит бабушка Ада. У неё ещё немного сжаты губы от разговора, но когда она смотрит на Янку – улыбается:

– Мы вообще-то поздравить тебя зашли, рыжая. С твоим – ну хотя бы отчасти твоим – днём. Так что – сюрприз!

Подмигивает бабушке Рае, они обе исчезают за дверью. Янка задумчиво накручивает на палец прядь волос, выбившуюся из-под бинта, и видит – действительно, не светло-русая, как раньше, а рыжая, словно маминой хной выкрасила волосы, а ведь не было такого. В коридоре шуршат бумагой и полиэтиленом, что-то собирают вместе, потом замолкают, и Янка слышит, как бабушка Ада негромко говорит бабушке Рае: “Ну что, идём?”

2009.02.22