Любимая, ты – маков цвет,
Зовущий сквозь траву.
Я – искра, паровозный след,
И долго не живу.
Не возвращайтесь в Варшаву,
Я очень прошу Вас, пан Корчак…
Был слаб или силён я – станет ясно
В чужой стране и через много лет.
1
В общей топке неусердным
Показался уголёк.
Кто назвал огонь бессмертным,
На бессмертие обрёк.
И не то, чтобы охота,
Но придется выживать:
Даже посреди болота
Костровище выжигать,
И сквозь дёрн, тупой и сонный
(Быть таким всегда в чести),
Торфяной и потаённый
Жар под землю пронести…
Кто-то вспомнит о пожаре,
Сжегшем прежние мосты,
Кто-то – о неурожае
Кабачков и наркоты.
По Арбату, Вене, Польше
Дым шашлычный – самый смак!..
Мне светить придется дольше,
Чем тебе, мой бедный мак.
2
Там, где рвётся, было тонко –
“Воронок” ужо пришлют.
Эх, австрийскому жидёнку
Не понравился аншлюс.
Утром, вечером иль ночью
(Как и с кем – о том молчок),
Но удрал, хоть был отточен
Чёрной свастики крючок.
На стекле в оконной раме –
Слёзы, слёзы, не вода.
Бедный, бедный Федя Крамер –
Знать, и в Лондоне беда.
Пел о смраде, о подземке,
О загубленной душе,
О возлюбленной (о немке!),
Об утопшем алкаше;
К маргиналам слишком близко
Подходя, кропал в тоске
На чужом, не на английском,
На враждебном языке.
А вернуться упросили –
Вскоре прогорел дотла:
В фатерлянде для мессии
Невесёлые дела.
3
Мне, конечно, много проще
(Даже сравнивать – позор!).
За смешочки скоморошьи
Извините, Теодор!
Потешаться не пристало
Над изгнанника судьбой…
Вроде времени навалом,
Подзаняться бы собой:
Позабывши гонор детский,
Преуспевшим кем-то стать
Или выучить немецкий,
Чтобы Крамера читать.
Кто готовил летом сани,
Тем и слава, и почёт…
На чужбине в ожиданьи
Время медленно течёт.