И эпатаж, и вежливый порок,
Уайльдовская роковизна взгляда,
И заблудиться в тысячах дорог,
Александрия, ничего не надо,
Покуда мир, как мир, и дом, как дом,
Форель плывёт, не задевая льдинки,
Пока ещё не грянуло бедой,
Покуда занавешены картинки,
И можно флиртовать и шутковать,
И сладки шалости, и доводы так вески,
Но век уже поднялся, жутковат,
Вот-вот – и отодвинет занавески,
Покажет там такое… Синема
Вдруг голос обретёт, сойдя с ума.
Кронштадский мятеж.
Смерть читает с листа.
Надеждой себя не тешь.
Юра – там.
В этих бараках, где выход – расстрел,
Разменная пешка в багровой игре.
Молитва, стихи –
Удержать бы нить.
Боже, не будь глухим,
Не казни!
Господь не бессмысленней комиссара, по крайней мере.
Может, воздастся по запросу или по вере.
Обломки – плохой фундамент, но что-то же делать надо,
Глаз приноравливая к ночным арестам или дневным громадам.
Арестов ещё немного. Громады не всё заслонили пока что.
Серебряного шитья обрывки волна покачивает,
Убаюкивает: “Блока больше нет, Гумилёва нет, Волошина нет,
Маяковский – кто б мог подумать? – тоже во тьме, в тишине”…
И властитель дум – постаревший, сдавший – о каком эпатаже речь?
Времена иные подходят к горлу, драгоценное бы сберечь:
“Милый Юрочка”, “Милый Майкель”, орфографии старой вязь,
Хоть немного тепла передать друг другу – исчезая уже, дробясь,
“Грипп вообще глупая вещь”, “Непременно чаю испить”
(До открытия антибиотиков так немного, но всё равно не успеть),
И на диком советском канцелярите – бумага от чёрт-те кого:
“Тов. Юркун
Тов. Александрова является н/ представителем.
Просьба выдать ей паспорт Кузмина М.А., костюм и белье, чтобы одеть покойного.”
То, чем дышали, чем любовались, – оказалось не надо.
Книга Юрия сгинет в тридцать восьмом, дневник Михаила – в блокаду.
Книга Юрия сгинет после его расстрела – вновь миновать не случилось:
Слёзное слово за спиною боле не трепетало и не лучилось.
И на взбитом волнами береге от мира – самая малость.
Чем жили – осталось.
2006.09.05