*
Над Венецией месяц-дюк —
И богатым свет, и убогим.
Вот открылся небесный люк —
И любви открыты дороги!
Начинается —
лунный блеск,
шёпот лютен и гомон мессы,
начинается —
вёсел плеск
и дыхание догарессы.
И от нежностей воздух устал,
и под небом вечного лета
дымом дышит старый квартал
романтично-грязного ghetto.
Заглушает звериный рык
клавесинное хрупкое скерцо —
это просит Шейлок-старик
заплатить — христианским сердцем.
Над фронтонами пышных вилл,
Над терцинами гения-Данте
Веют страхом живых могил
Уриэля Акосты рыданья.
Лютен лепет…
Гитары звон…
Догарессы в классических позах…
В небо шлёт проклятие-стон
обнищавший Борух Спиноза.
А к маркизе на менуэт
Поспешает придворный поэт.
У царицы граций и муз
погасили огни до поры —
освещают высокий союз
инквизиций святых костры.
И цветные тени легли
на китайский узорный килим,
и читает придворный поэт
досточтимой маркизе сонет.
От кровавых костров тепло
пробивается
сквозь стекло.
*
У царицы граций и муз
Опустеет дворец золочёный.
Отведут, может, место ему
Средь каких-то трудов учёных.
Вот потом
Блерио̀
полетит,
Вот и радио
звуки ловит,
И прочертит
каналов
тишь
Двухмоторная
новая лодка.
Но судьба этих долгих столетий —
Несмываемою отметиной.
Слышит Пушкин, как у дверей
всё стучит «презренный еврей».
И ещё будет вновь и вновь
задыхаться в крови Кишинёв,
и в грядущие сто годов
будет слышаться вширь и вдоль:
— Бей жидов! Бей поганых жидов!
Бей жидов!
*
Погром начинается так:
на рынке летом
пьяный солдат незнакомый
(рубаха разорвана,
в крови борода вся),
кричит:
“последнюю…
краюшку…
хлеба…
последнюю…
хлеба…
и на ту обвесили христопродавцы!..”
Тогда —
откуда-то из гущи народа —
человек в надвинутой на глаза шляпе
и с серым мятым плащом
начинает рассуждать
о жидовских происках,
что от них все наши беды-невзгоды,
что указ, дарованный царём,
позволяет бить эту нечисть
и дома их пожечь огнём.
И кричат уже где-то близко:
— Бей
жидов
и сицилистов!
Так начинается погром.
*
Они к нам повадились, как в курятник лисы,
они восстают на батюшку-царя…
— Бей
жидов и сицилистов!
— Ур-ра!
Деньги воруют, жён наших тискают,
кидают бомбы в батюшку-царя…
— Бей
жидов и сицилистов!
— Ур-ра!
Детей наших режут и кровь пьют мисками,
барщины хотят для нас от батюшки-царя…
— Бей
жидов и сицилистов!
— Ур-ра!
Вот что сказал мне на днях пристав:
«Бейте их во славу бога и царя!»
— Бей
жидов и сицилистов!
— Ур-ра!
*
Так начинается погром,
и разбивает окна лом,
зажмуривает ставни дом
и всё дрожит внутри.
И стены — груды кирпича,
и в мягких солнечных лучах
смешался с пением ручья
кровавый смертный хрип.
Так начинается погром…
И пух от вспоротых перин,
и перед смертью видит сын,
как убивают мать ножом, —
и всё во мраке смоляном.
Так начинается погром —
там хруст и треск, там хрип и храп,
там душат горло клещи лап,
на мертвеца мертвец там лёг,
на стоне застывает стон —
звучит в веках немой упрёк.
*
И когда
каждый встречный
травит тебя и бьёт,
Насилует дочерей твоих,
убивает
сыновей твоих,
Тогда отчизна
отчизной быть перестаёт,
И плывут перед глазами круги —
светлые, светлые…
А когда
гонят тебя —
стонать начинай?
Если в работе отказано —
лебеду вари?
Да пусть трижды провалится проклятая
та страна!
Пусть для других
будет любящей отчизной эта страна!
Пусть огонь её испепелит!
Придёт пусть чёрная немочь!
И две новые грации
вводятся в словари:
«Имми»
и «Эми».
Бросается
всё своё из родных земель,
нажитое долгими годами…
Пароход качается, как колыбель,
с людьми, трубами и винтами.
На пассажирской — третьего класса — палубе
(и чемоданы, и людей
поплотней сложить),
на перилах лёжа, стонут так жалобно:
морская болезнь
не даёт жить.
Миланский стекольщик,
склонившись, шепчет:
«Sancta Madonna!»
А-ах…
Га-ах…
Дети голосят…
Ругается капитан…
Лейзер,
сжав виски,
вспоминает Иону
и как его слопал
добрый Левиафан.
Люди
рассказывают свои истории,
и голоса смурные,
словно одну и ту же, одну…
Люди
лежат
без сил, все насквозь больные…
Видели ли они
весну?
А из музыкального салона
долетают… Вальсы?
Ноктюрны?
Не всё ли равно?
Мелодия льётся…
Дети одной отчизны,
дети одного класса,
не на путях странников
радость
вам улыбнётся!
*
Только солнце лучи окунёт
в океанскую зыбкую соль —
капитан на мостик идёт,
капитан глядит на буссоль.
Как полощет дикарь-пассат
прорезиненные плащи!..
Пассажиры смотрят назад —
там отчизна лежит в ночи…
Вы, кто слёз проливал ручьи,
кто со смертью был тет-а-тет!
…И толпа мертвецов молчит,
провожает, кивает вослед.
Выплывают из волн густых,
наплывают на пароход…
Капитан, ты не видишь их?
Капитан, посмотри вперёд!
Капитан завернулся в плащ
(До костей мощный шквал пробрал…).
Он не слышит, как тихий плач
Из морских поднимается трав.
Он не видит,
как пики рук
расставляет над морем смерч,
и как к ним идёт поутру
молодая красавица —
Смерть.
*
Совсем тёмная ночь. На эмигрантском пароходе. Пассажирская палуба третьего класса. Ровное дыхание паровой машины. Ровный храп. Хрип. Скрип. Глухо долетают — смех, разговоры, песни — снизу, из кубрика.
Старый матрос (рассказывает нетрезвым голосом в кубрике).
На весь мы заорали бар:
— Тащи сюда, старик-шинкарь,
Ещё три полных кварты!..
Все (из кубрика).
Ещё три полных кварты!..
Старый матрос.
Ну, Джим — он в дым, а Джон — прям страх!
А я — остался на ногах!
Ребята — слабоваты!
Все.
Ребята — слабоваты!
Он и Она стоят у борта. Им вместе нет сорока лет (это слышно по голосам, лиц их не видно).
Она.
Помнишь, помнишь первую нашу встречу?
Это было…
Он.
Конечно, весной…
(тихо смеются)
Ромашки цвели тогда в поле…
Она.
Пасха прошла.
Солнце уже почти село…
Он.
И такой нежный, нежный был вечер…
Она.
И такой ветер вольный, вольный…
Он.
Ты тогда шла
с корзинкой,
в сером платье
простом…
Она.
Юный месяц взошёл,
глядел, не мигая…
Он.
Понял: кончились поиски! Как от удара кнутом
Застыл…
как будто кипяток меня обжигает.
Она (кокетливо).
И я тебе тогда… понравилась?
Или хоть потом?
Он (влюблённо).
Мечта моя дорогая!
(В воздухе влажном —
сирена гудит протяжно)
Он.
Капитан сказал,
что скоро приедем…
Разве ты не рада, моя…
жена?
(Оба смеются. Он — громок. Она — нежна.
Начинают шевелиться соседи.)
Старик (подходит к ним).
Чему вы радуетесь?
Ваших отцов
не били по головам каблуками?
В живот им
нож не втыкали острый?
Матерей ваших
с размаху за волосы не таскали?
Ваши братья не покалечены?
Не изнасилованы сёстры?
Чему вы радуетесь?
Он.
Уходи, старик!
(Старик уходит)
Старый моряк (из кубрика).
И вновь орём мы через бар:
— Тащи сюда, старик-шинкарь,
ещё три полных кварты!
Все.
Ещё три полных кварты!
Старый моряк.
Ну, Боб — как сноп!
А ей — так гроб!
А я — беру ещё вина!
Давайте, парни, в карты.
Все.
Давайте, парни, в карты.
*
На какое-то время всё затихает. Затем из кубрика далёким шумом поднимается весёлая ПЕСНЯ, которая часто прерывается громким смехом. Тем временем начинает шевелиться и голосить седая ЖЕНЩИНА, что сидела, опустив голову, у борта. Кто её знает, сколько ей лет, — она может быть моложе или старше, чем кажется. С места она не двигается.
Песня.
Как подъехали мы в порт…
Женщина.
Отдайте мне моих детей!
Песня.
Тут навстречу Билли прёт!
Женщина.
Один был только от грудей…
Песня.
За три франка — кто не пил?
Женщина.
Ему полгодика всего…
Песня.
Таксу он себе купил.
Женщина.
На камни бросили его…
Песня.
К вечеру того же дня…
Женщина.
О, ветер, пепел их развей!
Песня.
…таксу пропила родня!..
(Долгий хохот в кубрике)
Женщина.
Отдайте мне моих детей!
Отдайте
мне
моих
детей!
(Никто её не замечает).
Он.
У нас будут дети —
маленькие, смешные…
Она (смущённо).
Пухленькие…
Он.
От них будет пахнуть
мамой, молоком и подушками…
Она.
Они вырастут…
будут играть в снежки…
Прибегать домой
с красными, замёрзшими
ушками.
Он.
Ты будешь вышивать…
Она.
Штопать носочки…
Он.
Мы будем сыты и согреты…
Она.
И у нас будут
миленькие сыновья и дочки.
(Смеются)
Старик.
Чему вы радуетесь?
На месте вашего дома костёр не тлел?
Волосы на ваших висках
не побелели от боли?
Мертвецы
не шли за вами след в след
И вы уверены в своей удаче и доле?
Чему вы радуетесь?
Чему?
Он.
Иди, старик…
Юноша (поднимается с палубы и подходит к старику).
Порох и дым! Порох и дым!
Вот что нас спасёт в часы суровые,
И даст нам счастье,
которого ты жаждешь,
старый человек.
И взойдет солнце,
умытое кровью,
На день сегодняшний,
на день завтрашний
и навек!
Дайте дорогу нам —
молодым.
Нам не жить,
терпя и страдая.
Мы принесем
вам
порох и дым —
Новый мир этого ожидает.
Мы
поспорим с песней веков —
Мы ненавидим
твоих мертвецов,
слышишь, безумец!
Но им —
Мы обещаем,
что порох и дым
мы принесём за собою.
Дайте дорогу
нам —
молодым,
Опьянённым борьбою.
Старик.
Я не могу этого уразуметь…
Кто ты, что говоришь
так богато?
Юноша.
Обычно
сначала
грохочет маршевая медь,
а затем —
поётся траурная кантата.
Старик.
Я не могу этого уразуметь…
Юноша.
Когда
спрессуется
порох
и поднимется дым
столбом —
ты вспомнишь,
что было сказано,
и счастье придёт потом.
Старик.
Какое счастье?
Твоего старика-отца
не топтали копытами кони разве?
Твоей матери
не разбили череп
камнем через окно?
Какое счастье, я тебя спрашиваю?
Где ты его видел?
Где оно?
Молодой (уверенно).
И счастье придёт потом.
Голос сбоку.
Кто его принесёт?
Это будут Мессии труды?
Юноша.
Мы.
Порох и дым.
Старик.
У меня было три внука, таких, как ты…
В один день забрала их Смерть,
и я не могу этого уразуметь.
*
Снова расходятся в кубрике, начинается ПЕСНЯ, но на этот раз более тихая и печальная. Словно встрепенувшись, кричит и бормочет ЖЕНЩИНА.
Женщина.
Второй чуть-чуть постарше был…
Песня.
О, Мэри, Мэри, цвет зари…
Женщина.
Он кочергой его убил…
Песня.
Ах, кошечка, ах, тёплый нос…
Женщина.
Он весь — кровавое пятно…
Песня.
Прощай, родная, до поры…
Женщина.
Сыночек мой, побудь со мной!
Песня.
Идёт по палубе матрос…
Женщина.
Тогда кровавый плыл ручей…
Песня.
О, Мэри, Мэри, цвет зари…
Женщина.
Вокруг курчавой головы…
Песня.
О, Мэри, Мэри, цвет зари…
Женщина.
Отдайте мне моих детей!..
Песня.
Прощай, родная, до поры…
Женщина.
Куда детей забрали вы?
Песня.
О, Мэри, Мэри, цвет зари…
Женщина.
Когда мой третий сын погиб…
Песня.
О, Мэри, Мэри, цвет…
(Солнце встаёт)
Малыш.
Мама! Мама!
Посмотри, какое солнышко и небушко
у нас!
Посмотри, какое солнышко и небушко
у нас!
Голос сверху.
Капитан! Земля!
2025.10.19
Оригинал (автор – Юлій Таўбін):
З паэмы “Таўрыда”
*
У Венецыі месяц-дзюк
над сям’ёю палацца і хатак…
Рамантычным пачуццям люк
адчыняе такі пачатак.
Пачынаецца —
звон мандол,
лепет лютняў і гоман месы,
пачынаецца —
плёск гандол
з лёгкім подыхам дагарэсы.
А ў паветра пяшчот устаў
і пад небам вечнага лета
дымам дыхае даўні квартал
рамантычна-бруднага “getto”.
Заглушае звярыны рык
клавесіннае кволае скерца —
гэта просіць Шэйлак стары
за дачку — хрысціянскага сэрца.
Над франтонамі пыхкіх віл,
над тэрцынамі Дантаў узнёслых —
вее жахам жывых магіл
дзікі плач Урыэля Акосты.
Лютняў лепет…
гітары звон…
Дагарэсы ў класічных позах…
Пасылае небу праклён
зжабрачэлы Борух Спіноза.
Да маркізы на менуэт
паспяшае прыдворны паэт.
У царыцы грацый і муз
пагасілі агні да пары —
асвятляюць шляхетны саюз
інквізіцый святых кастры.
Каляровыя цені ляглі
на кітайскі ўзорны кілім,
і чытае прыдворны паэт
паважанай маркізе санет,
а крывавых кастроў святло
прарываецца
цераз шкло.
*
У царыцы грацый і муз
апусцее потым палацца…
Адвядуць, можа, месца яму
ў гістарычных вучоных працах.
Потым Блерыё
першы
ўзляціць,
потым радыё
гукі зловіць
і пракрэсліць
каналаў
ціш
дасканалы
маторны човен.
Але доўгіх стагоддзяў лёс —
ён надоўга адзнакаю лёг.
Будзе ў Пушкіна ля дзвярэй
доўга стукаць “презренный еврей”.
Яшчэ будзе ізноў і зноў
захліпацца ў крыві Кішанёў,
яшчэ будзе на сто гадоў
адгукацца ўшыркі і ўдоўж:
— Бі жыдоў! Бі паганых жыдоў!
— Бі жыдоў!
*
Пагром пачынаецца так:
на рынку
п’яны салдат, невядомы нікому
(падрана кашуля,
ў крыві барада ўся),
крычыць:
“апо-ошнюю…
хлеба…
скарынку-у…
апошнюю…
хлеба…
і тую абважылі хрыстапрадаўцы!..”
Тады —
у іншым канцы народу
чалавек з насунутым на вочы картузом
і сукаватым дубнячком —
пачынае разважаць
пра жыдоўскія ўціскі,
што ад іх усе нашы нядолі і нягоды,
што цар дазваляе сваім сыном
біць гэту нечысць да самага скону,
хаты іх развеяць па свеце тлом.
Тады крычаць аднекуль зблізку:
— Бі
жыдоў
і сіцылістаў! —
Так пачынаецца пагром.
*
Яны нас уціскаюць, рабуюць усё чыста,
яны паўстаюць на бацюхну-цара…
— Бі
жыдоў і сіцылістаў!
— Ур-ра!
Грошы нам круцяць, жонак нашых ціскаюць,
кідаюць бомбы ў бацюхну-цара…
— Бі
жыдоў і сіцылістаў!
— Ур-ра!
Дзяцей нашых рэжуць і кроў п’юць міскамі,
просяць прыгону ў бацюхны-цара…
— Бі
жыдоў і сіцылістаў!
— Ур-ра!
Вось што мне сказаў анегдысь пан прыстаў:
“Беце іх у славу бога і цара!”
— Бі
жыдоў і сіцылістаў!
— Ур-ра!
*
Так пачынаецца пагром
і ломіць вокны важкі лом,
і аканіцы плюшчыць дом,
бразгочуць шкельцы шыб —
і хаты іх зраўняюць з тлом
пад мяккім сонечным святлом,
змяшаюць з шумам першых стром
іх перадсмертны хрып.
Так пачынаецца пагром…
Калі ў паветры пух пярын
і перад смерцю бачыць сын,
як гіне маці пад нажом —
апошні ў памяці націн.
Так пачынаецца пагром —
дзе хруст і храст, дзе хрып і храп,
дзе душаць горла клешчы лап,
кладуцца пластам мерцвякі,
дзе сотні стогнаў стыгнуць, каб
аджыць дакорам на вякі.
*
А калі —
душаць цябе,
пачынаюць цкаваць, як шчанё,
Гвалцяць дачок тваіх,
забіваюць
сыноў тваіх —
Тады бацькаўшчына —
перастае быць бацькаўшчынай
І ходзяць кругі перад вачыма —
жоўтыя, жоўтыя…
А калі —
гоняць цябе, —
стагнаць пачынай?
З голаду памірай,
калі адмоўлена ў працы?
Хай тады тройчы праваліцца праклятая
бацькаўшчына!
Хай яна будзе для іншых ласкаваю
бацькаўшчынай!
Попел яе спапялі!
Схапі яе чорная немач!
І ўводзяцца ў слоўнікі
дзве новыя грацыі —
“Імі”
і “Эмі”.
Пакідаецца
ўсё роднае і блізкае,
наседжанае доўгімі гадамі…
Параход гутаецца, як калыска,
з людзьмі, трубамі і вінтамі.
На палубе пасажыраў трэцяе класы,
дзе куфэрак на куфэрку
і душа на душы, —
можна б аперціся на балясы,
але марская хвароба
не дае жыць.
Міланскі шкляр,
схіліўшыся, шэпча:
“Sancta Madonna!”
А-ах…
Га-ах…
Дзеці галосяць…
Лаецца капітан…
Лэйзер,
сціснуўшы скроні,
згадвае пра Іону
і як яго злопаў
добры Левіятан.
Людзі
нежывымі галасамі
расказваюць свае гісторыі —
усе яны падобны адна на адну…
Людзі
ляжаць
ад валасоў да пазногцяў хворыя…
Ці бачылі яны
вясну?
А з музычнага салона
першае класы
далятае…
Nocturno?
Вальс?
— Не ўсё роўна…
Дзеці адной бацькаўшчыны,
дзеці адной класы, —
радасць
усміхнецца вам
не ў шляхох вандроўных!
*
Толькі сонца праменняў крыж
акуне ў акіянаў соль —
капітаны ідуць на брыдж
і ўзіраюцца на бусоль.
Як палошча дзікун-пасат
гумаваныя іх плашчы!..
Пасажыры глядзяць назад —
там іх бацькаўшчына ляжыць…
Вы, што слёз пралілі струмкі,
смерць пабачылі сам-насам, —
праваджаюць вас мерцвякі
і ківаюць здалёку вам.
Выплываюць з-пад хваль густых,
наплываюць на параход…
Капітан, ты не бачыш іх?
Капітан, паглядзі на ўсход!
Капітан загарнуўся ў плашч.
(Моцны вецер яго прабраў…)
Ён не чуе, як ціхі плач
падымаецца з морскіх траў.
Ён не бачыць,
як дзіды рук
расстаўляе над морам смерч, —
як вядзе гэты дзікі рух
маладая красуня —
Смерць.
*
Зусім цёмная ноч. На эмігранцкім параходзе. Палуба пасажыраў трэцяе класы. Роўны подых паравой машыны. Роўны храп. Хрып. Рып. Глуха далятаюць — смех, размова, песні — знізу, з кубрыка.
Стары матрос (расказвае няпэўным голасам у кубрыку).
Тады гукнулі мы праз бар, —
— Цягні сюды, стары шынкар,
Яшчэ тры поўных кварты!..
Усе (з кубрыка).
Яшчэ —
тры поўных кварты!..
Стары матрос.
Ну, Джым — у дым, а Джон — дык страх!
А я — застаўся на нагах, —
Вось я чаго быў варты!
Усе.
Вось ты чаго быў варты…
Каля борта стаяць Ён і Яна. Ім разам няма сарака гадоў (гэта чуваць у галасох, твараў іхных не відаць).
Яна.
А помніш, а помніш першую нашу сустрэчу?
Гэта было…
Ён.
Вядома, што ўвесну…
(ціха смяюцца)
Цвілі тады ў полі рамонкі…
Яна.
Вялікдзень прайшоў
і сухімі былі дарожкі…
Ён.
І такі млявы, млявы быў вечар…
Яна.
І такі вецер звонкі, звонкі…
Ён.
Ты была тады
ў простай
шэрай сукенцы,
з кошыкам…
Яна.
Узышоў маладзік
з ружаватым тварам…
Ён.
І тут скончыліся ўсе мае пошукі!
І я застыг…
як абліты варам.
Яна (какетліва).
І я табе тады…
спадабалася трошкі?
Ён (замілавана).
Любая мая мара!
(Тым часам —
сірэна гудзе дзікім басам)
Ён.
Капітан казаў,
што хутка прыедзем…
Ты не радуешся, мая…
жонка?
(Абое смяюцца. Яна — ціха. Ён — звонка.
Пачынаюць варушыцца суседзі.)
Стары (падыходзіць да іх).
Чаго вы радуецеся?
Вашых бацькоў
не білі па галовах абцасам?
Халявамі па абліччах?
Кулакамі ў жываты?
Матак вашых
не цягалі за валасы часам?
Сёстраў не гвалцілі?
Не пакалечаны вашы браты?
Чаго вы радуецеся?
Ён.
Ідзі, стары!
(Стары адыходзіць)
Стары матрос (з кубрыка).
Ізноў гукнулі мы праз бар —
цягні сюды, стары шынкар,
яшчэ тры поўных кварты!
Усе.
Яшчэ тры поўных кварты!
Стары матрос.
Ну, Боб — як сноп!
Яна — труна!
А я — бяру яшчэ віна!
Давайце, хлопцы, ў карты.
Усе.
Давайце, хлопцы, ў карты.
*
На нейкі час усё сціхае. Пасля з кубрыка далёкім шумам падымаецца вясёлая ПЕСНЯ, якая перарываецца часта гучным смехам. Тым часам пачынае варушыцца і галасіць сівая ЖАНЧЫНА, што сядзела, схіліўшы галаву, каля борта. Хто яе ведае, колькі ёй гадоў — можа быць маладзейшай і можа быць старэйшай, як здаецца. З месца яна не скранаецца.
Песня.
Як пад’ехалі мы ў порт…
Жанчына.
Аддайце мне маіх дзяцей!
Песня.
Аказаўся Білі-Хорт!
Жанчына.
Адзін быў толькі ад грудзей…
Песня.
За тры франкі — любата!
Жанчына.
Трымаўся матчыных ён рук…
Песня.
Ён купіў сабе харта.
Жанчына.
Яго вы кінулі аб брук…
Песня.
А пад вечар таго дня…
Жанчына.
О, вецер, попел іх развей!
Песня.
…прапіла харта радня!..
(Доўгі рогат у кубрыку)
Жанчына.
Аддайце мне маіх дзяцей!
Аддайце
мне
маіх
дзяцей!
(Ніхто яе не заўважае).
Ён.
У нас будуць дзеці —
маленькія, смешныя…
Яна (сарамліва).
Кругленькія…
Ён.
Ад іх будзе пахнуць
мамай, малаком і пялюшкамі…
Яна.
Яны вырастуць…
будуць гуляць у снежкі…
Прыбягаць да хаты
з чырвонымі, застуджанымі
вушкамі.
Ён.
Ты будзеш вышываць…
Яна.
Цыраваць шкарпэткі…
Ён.
Мы будзем сытыя і сагрэтыя…
Яна.
І ў нас будуць
маленькія, міленькія дзеткі.
(Смяюцца)
Стары.
Чаго вы радуецеся?
Вашай хаты не цалаваў агонь?
Валасы на вашых скронях
не пабялелі ад болю?
Мерцвякі
не бегалі за вамі наўздагон
І вы ўпэўнены ў вашай сіле і долі?
Чаго вы радуецеся?
Чаго?
Ён.
Ідзі, стары…
Малады (устае з палубы і падыходзіць да старога).
Порах і дым! Порах і дым!
Вось што нас вызваліць і выратуе,
І дасць тое шчасце,
якога ты прагнеш,
стары чалавек.
І ўзыдзе сонца,
крывёю вымытае,
На дзень сённяшні,
на дзень заўтрашні
і навек!
Дайце дарогу нам —
маладым.
Нам не жыць
у цярпенні і згодзе.
Мы прынясём
вам
порах і дым —
Новага свету ўваходзіны.
Мы
паспрачаемся з песняй вякоў —
Мы ненавідзім
тваіх мерцвякоў,
Чуеш, вар’ят!
Але ім —
Мы абяцаем,
што порах і дым
мы прынясём за сабою.
Дайце дарогу
нам —
маладым,
узрушаным барацьбою.
Стары.
Я не магу гэтага зразумець…
Хто ты, што гаворыш
гэтак багата?
Малады.
Звычайна,
спачатку —
бразгоча паходная медзь,
а пасля —
пяецца пахавальная кантата.
Стары.
Я не магу гэтага зразумець…
Малады.
Калі
спрасуецца
порах
і падымецца ў неба
дым —
ты згадаеш,
што было гаворана,
і шчасце прыйдзе затым.
Стары.
Якое шчасце?
Твайго старога бацьку
не тапталі коні капытамі?
Тваёй маці
не разбілі чэрап
цаглінаю праз акно?
Якое шчасце, я цябе пытаю?
Дзе ты яго бачыў?
Дзе яно?
Малады (упэўнена).
І шчасце прыйдзе затым.
Голас збоку.
Хто яго прынясе?
Месія святы?
Малады.
Мы.
Порах і дым.
Стары.
У мяне былі тры ўнукі такія, як ты…
У адзін дзень узяла іх смерць,
і я не магу гэтага зразумець.
*
Ізноў разыходзяцца ў кубрыку, пачынаецца ПЕСНЯ, але на гэты раз цішэйшая і сумная. Як схамянуўшыся, крычыць і мармыча ЖАНЧЫНА.
Жанчына.
Другі старэйшы трошкі быў…
Песня.
Любая Мэры, квецік зары…
Жанчына.
Ён гіраю яго забіў…
Песня.
Мяккая котка, цёпленькі нос…
Жанчына.
І ён увесь заплыў крывёй…
Песня.
Бывай, дарагая, да пары…
Жанчына.
Сыночак даражэнькі мой!
Песня.
Не мае прыпынку матрос…
Жанчына.
Тады крывавы плыў ручэй…
Песня.
Любая Мэры, квецік зары…
Жанчына.
Вакол ягонай галавы…
Песня.
Любая Мэры, квецік зары…
Жанчына.
Аддайце мне маіх дзяцей!..
Песня.
Бывай, дарагая, да пары…
Жанчына.
Куды дзяцей падзелі вы?
Песня.
Любая Мэры, квецік зары!
Жанчына.
Калі мой трэці сын канаў…
Песня.
Любая Мэры, краска мая…
(Сонца ўсходзіць)
Малое.
Мама! Мама!
Паглядзі, якое сонейка і небачка
ў нас!
Паглядзі, якое сонейка і небачка
ў нас!
Голас згары.
Капітан! Зямля!