ключ
Не миновать тюрьмы, набив суму,
Пройти в ассенизаторы по блату,
Во цвете лет уехать в Хохлому
Расписывать житьё партаппарата,
В правительстве предстать persona grata,
Уписывать в три горла шаверму
И упиваться зрелищем заката,
Надев венок сонетов на Муму…
А жизнь в который раз идёт по кругу:
Мила подруга, грудь её упруга,
Забыта “Кама – сутра” на столе…
И, прикорнув в объятиях Морфея,
Уже не вспомнишь древние Помпеи,
Что задохнулись в лаве и в золе.
1
Не миновать тюрьмы, набив суму,
А после – морду милиционеру:
Пойдешь навстречу року своему
Не за царя, отечество и веру;
Не пригласив красавицу-гетеру
Ан вуаяж ансамбль в район Берму-
дских геометрий; не вкусив эклеру
На празднестве в высоком терему,
Среди шовинистических берёз;
Не подарив принцессе юных грёз
Брильянта весом в сорок два карата;
Не изучив Лагаша, Трои, Фив…
Останется, гордыню преступив,
Пройти в ассенизаторы по блату.
2
Пройти в ассенизаторы по блату,
Понавязать гордиевых узлов,
В пике вонзиться в облачную вату
И вынырнуть в сиянье куполов,
Фланировать по тракту из голов,
Читать средневековые трактаты
И в археологический улов
Зачислить череп павшего сармата –
Открыты все дороги, вольтерьянец!
Но ты, поживший средь клопов и пьяниц,
Не хочешь уподобиться бельму
На государственных очах. Доверье
К стране утратив, лучше, хлопнув дверью,
Во цвете лет уехать в Хохлому.
3
Во цвете лет уехать в Хохлому,
В деревню, в глушь, в Саратов, с ветром споря,
Чтоб, как Ньютон, пережидать чуму,
Как Марциал – в провинции у моря
Тирана гнев, коль оказался в ссоре
С власть предержащим; воли же уму
Впредь не давать, чтоб не случилось горя:
Ведь отвечать придется самому,
На классиков не спишешь неудач –
Ты сам себе и плаха, и палач,
Бич для рабов, Шарлотта для Марата…
Унылой же осеннею порой
Ты будешь, репортёрских битв герой,
Расписывать житьё партаппарата.
4
Расписывать житьё партаппарата.
И сглатывать слюну, и голодать
Весь день на “завтраке аристократа” –
Овсянке то бишь, вспоминая мать
Неважно, чью. Иль можно начинать
Восстание от тундры до Арбата,
Сбирай наполеоновскую рать
И гопников. Раздай им автоматы,
Чтоб, всем сказав: “Гори, огонь, гори!”,
Воззвав: “Allons, enfants de la patrie!”,
И посмотрев, как брат идет на брата,
Поправить галстук, отряхнуть пиджак
И, на “роллс-ройс” сменивши автозак,
В правительстве предстать persona grata.
5
В правительстве предстать persona grata,
От перспектив и блеска обалдев,
Там научиться говорить без мата;
В дальнейшем, загорев и похудев,
Пленять собой вельможных старых дев,
Изобразив Вийона и Сократа
В одном флаконе; и, в долги влетев,
Все векселя без подписи и даты
Сплавлять своим стареющим мэтрессам,
Накачанным покрасовавшись прессом,
Не обратясь конкретно ни к кому;
Плескаться в сверхзакрытом водоёме
И на дипломатическом приёме
Уписывать в три горла шаверму.
6
Уписывать в три горла шаверму
С опаской, что закончится халява,
И не успеешь ты доесть хурму,
Когда Судьба, беспутная шалава,
Вертя хвостом налево и направо,
Загонит – пусть и не на Колыму,
Но в край, где нет ничтожности и славы,
А значит – ты там вовсе ни к чему.
И будешь ты, вдали от новостей,
Соседям помогать строгать детей,
На отпрысков взирая виновато,
На грядках проливать сто семь потов,
С окрестных крыш весной шугать котов,
И упиваться зрелищем заката.
7
И упиваться зрелищем заката,
Как некогда поджёгший Рим Нерон,
А Вечный город полыхал, богато
Огнем украшен, пламенем сражён;
Так на Москву смотрел Наполеон,
А Юлиан, что прозван Apostata,
Пророчеством на гибель обречён –
На Фригию, на смерть свою. Когда-то
И нам спускаться в полумрак долины,
Земную жизнь пройдя до половины,
Не разобравшись толком, что к чему.
И зная, что конец сей неизбежен,
Выходим из-за острова на стрежень,
Надев венок сонетов на Муму.
8
Надев венок сонетов на Муму,
Порассуждать приятно об ОСВОДе;
Что каждый – сторож брату своему;
Что мы не чужаки – родня природе;
О том, что чуден Днепр при сей погоде;
Не долетит же птица потому,
Что прав был Гераклит, и все проходит,
Как лето в дачном домике в Крыму.
Швырнём монетку в море, от разлук
До боли изогнувшись, словно лук,
Что Артемида натянула туго,
И, на Пруткова нанизав мозги,
Мы наблюдаем на воде круги,
А жизнь в который раз идёт по кругу.
9
А жизнь в который раз идёт по кругу,
Скрутившись не спиралью, но кольцом,
Что Мёбиус свернул в подарок другу,
А друг (толковый был мужик) на том
Издельи ювелирном, золотом,
Как одуванчик с Бежиного луга,
Чертил: “Пройдёт и это!” для потом-
ков – от суицидального недуга;
А после чашу брал, где не вода,
Но винограда кровь; и вот тогда,
Под солнцем обжигающего Юга
И создается Песнь – Экклесиаст,
Забудь о том, что dust will go to dust –
Мила подруга, грудь её упруга.
10
Мила подруга, грудь её упруга,
Её лицо прекрасно под фатой,
И новообрётенная супруга
Ещё с полгода блещет красотой,
Потом, перечитавши “Домострой”,
Становится по выбору: прислугой,
Ксантиппой, снежной бабою, звездой
Скандалов дворовых… Заносит вьюга
Тот путь, что вел к безумью или к цели
Через леса, вокзалы и постели –
Прошла пора полётов на метле,
И женщины, чье имя – вероломство,
Молчат, седеют и дают потомство.
Забыта “Кама-Сутра” на столе.
11
Забыта “Кама-Сутра” на столе,
И юные забавы позабыты,
И требует то к жертве, то к петле
Не Аполлон уже, а служба быта.
И волки целы так, и овцы сыты,
А жизнь послаще сделать – нет проблем:
Купи в кафешке, что всегда открыта,
Пирожное с названьем “крем-брюле”.
Закроешь дом – фортецию свою,
Где проклянёшь и прессу, и семью,
От скуки унизительно тупея,
Уже списав любовь на нервный срыв,
Задёрнув шторы, ставни затворив,
И прикорнув в объятиях Морфея.
12
И, прикорнув в объятиях Морфея,
Увидишь сон, прекрасный, как роса
На поле боя; добрый, словно фея;
Оранжево-лукавый, как лиса:
Узришь в нем лучший дом, цветник и сад,
К тебе склонятся роза и лилея,
А чуть подале в качестве рассад
Соседствуют чеснок и орхидея;
От нежности весенней не дыша,
Цветут клубника, вишня, черемша,
И помидоры лопаются, спея
На самом солнцепёке… В этот сон
Ты, словно в летаргию, погружён,
Уже не вспомнишь древние Помпеи.
13
Уже не вспомнишь древние Помпеи,
Их блеск и роскошь, что не без труда,
Но достигалось, силы не жалея –
Не хуже, чем в соседних городах;
И Плиния – на гибель он сюда
Сильнее эротического клея
Притянут был Везувием, когда
Вулкан еще молчал, тихонько тлея
Невдалеке; и тех, кто не вдавался
В подробности, над Плинием смеялся,
Привык равно и к лести, и к хуле,
Вальяжных, важных и небезобидных,
Семейных, и степенных, и солидных,
Что задохнулись в лаве и в золе.
14
Что задохнулись в лаве и в золе,
Не стоит сожалеть. Вернуть обратно
Историю не в силах мы. В петле
У времени болтаться неприятно,
А что поделать? Каждый виноват, но
Кто судьи этой горестной земле,
Что засыпает нас? Невероятно,
Хоть очевидно: только лишь во мгле
И в жаре пробуждённого вулкана
Мы чувствуем дыханье океана,
Что породил нас, вопреки всему.
Как дети, мы в последнем ожиданьи
Все повторяем азбуку созданья:
“Не миновать тюрьмы, набив суму”.