…А в последний момент Крысолов вдруг подумал, что не умеет плавать,
И что чёрт бы с теми деньгами (долго, что ли, подбросить десяток крыс –
За полгода городишко бы этот никчёмный опять захватили, залили бы серой лавой) –
А теперь, видать, не выйдет – романтический будет конец у дурацкой, в общем, игры.
Дети шли за ним – послушные, тихие, заворожённые флейтой, –
Оловянные глаза, рахитичные ноги, матерями-отцами биты не раз и не два,
Лица оспинами изрыты, походка спотыкающаяся нелепа…
Крысолов играл, и от каждой ноты взрывалась болью седеющая голова.
Крысолов отводил детей вдоль берега, по колено в воде (следов волна не оставит) –
Вряд ли город их примет обратно: объявят нечистой силой, пособниками дьявола нарекут,
Значит, надо выжить иначе, вот в этом лесу нормальный лагерь поставить,
Но сперва отдохнуть чуток…
Сладкий морок медленно опадал, в глазах ещё плесневел, застоявшись,
Но уже оживала кожа – не просто бледность, но утренняя, приводящая в чувство дрожь:
Вот тростник, вот зимородок, туман и сосны – мир прохладный, но настоящий…
И стекала – прозрачными каплями по щекам – чародейская ложь.
И один из старших ребят, захлебнувшись обидой, от гнева нахлынувшего алея,
Выломал покрепче ветку, и ударил Крысолова в висок,
И ещё с десяток раз, хрустко череп дробя, да и рук своих не жалея,
А потом аккуратно флейту поднял, и сдул осторожно песок.
Волны озера расступались пред ним, улыбающимся счастливо,
И ведущим за собою воинство веры в неуничтоженную мечту,
А потом смыкались вновь.
Подводящего волнистую окончательную черту.
2005.06.02