Говорят, что Москва стоит на семи холмах.
Наверное, когда-то стояла,
но её уже давно затопило море яда.
Яд течёт по её жилам, по улицам и метро,
зловонно застаивается на площадях,
страшнее всего он на вокзалах.
В каждом выдохе – яд,
каждый взгляд отмеряет летальную дозу,
каждый звук – звука щелчка, отбивающего горлышко ампулы,
каждое движение умножает отраву –
она проникает сквозь поры кожи.
Тот ужас,
который захлестнул меня,
когда я почувствовала мощь этой стихии,
превратился в холодный расчёт:
так тот, кто уже смертельно облучён,
знает, что надо тщательно подбирать крошки своей жизни,
чтобы потом швырнуть их в глаза врагу
и нанести смертоносный удар.
Я иду по городу –
прямой позвоночник, прямой взгляд,
я превращаюсь в математическую прямую
и прохожу, словно лезвие.
В моей правой руке толстая книга,
в левой – ремешок сумки.
Сила моя – незаметность.
Но если кто-то попытается остановить меня,
то первый удар придётся по книге
(простите меня, Киплинг, Брэдбери, Мандельштам,
но по отражениям ваших миров будет нанесён первый удар –
я давно так решила;
к сожалению, все другие варианты ещё хуже).
Потом кожаная петля соскользнёт с левого плеча –
это движение уже отточено,
ремешок прочен,
рука знает, как ломать позвоночник.
Потом придётся отбросить книгу
(простите меня, Йейтс, Вудхауз, Шварц,
но отражению ваших миров суждено лежать в тающем снегу –
наступает миг, когда звериным мышцам и сухожилиям
прорастать сквозь лепестки страниц).
Следующим движением правая рука скользнёт к поясу
и высвободит нож.
Это маленький, странно изогнутый кусок металла
(настолько маленький, что даже не считается оружием,
о чём есть справка, и я ношу её в паспорте –
но ведь здесь бьют вернее, чем спрашивают документы).
Он ложится в руку, и врастает в неё.
Его невозможно уронить или отбросить, выхватив из ножен.
В этом смысле он шахматен: тронул – ходи.
И я пойду, и, может быть,
мне удастся прожить ещё несколько минут,
чтобы, почувствовав запах крови врагов,
наконец выдохнуть из лёгких застоявшийся в них яд…