(из цикла “Что я читал мёртвым”)
10 августа (2)
Сегодня я видел Януша Корчака,
Как шёл он с детьми в том марше последнем,
А дети были одеты чисто, как будто
В воскресенье в саду, на прогулке летней.
Они были в чистых праздничных фартучках
(Можно пачкать уже – никто не ругает),
Пятеро в ряд – Дом сирот шел по городу
Людей, кому вслед овчарок пускают.
У города было лицо испуганное,
Ободранные здания там застыли,
И словно глазницы жёлтого черепа,
Смотрели на улицу окна пустые.
Колоколом похоронным вдруг бился
Чей-то крик, как заблудшая птица,
И властители ситуации (3) мимо
На рикшах (4) ехали апатично.
И топот, и тишина, и шарканье,
И разговор – на лету, поспешный,
Испуганный и онемевший в молитве
Стоял костёл на улице Лешно.
А дети пятёрками шли, спокойно,
Никто не тянул из рядов их украдкой, –
Сироты ведь! – не совал купюры
В ладони “синих” (5) из “службы порядка”.
Никто за них на площади не заступался,
Шмерлингу (6) в ухо отчаянно не дышал
И наручных часов не протягивал – взяткой
Для спившегося охранника-латыша.
Впереди сирот шагал Януш Корчак :
Голова не покрыта, страх в глазах не плескался,
Он держал на руках двоих, самых младших,
За его карман ещё ребёнок держался.
Кто-то подбежал, размахивая бумагой,
Что-то объясняя (слова подхватывал ветер):
– Пан вернуться может… разрешенье от Брандта (7)…
Корчак покачал головой. Не ответил.
Ничего не стал объяснять. Да кому, в самом деле:
Тем, кто к нему пришёл с милостью этой немецкой?
Разве можно вложить в бездушные эти головы,
Что значит бросить ребёнка наедине со смертью?
Столько лет он провёл в упрямом странствии,
Чтобы в ладонь ребячью шар солнца вкладывать нежно.
Ну и как же теперь их оставить, испуганных?
С ними дальше пойдёт… чтоб погибнуть, конечно…
Потом он подумал о короле Матиуше:
Пожалела судьба ему приключенческой доли.
Разве Матиуш посреди дикарей на острове
Поступил бы иначе? Ну правда, что ли?
Дети шли в это время к вагонам,
Словно на празднованье Лаг-ба-Омера (8),
И мальчишка с улыбкой дерзкой
Себя чувствовал нынче совсем шомером (9).
Я же подумал в эту минуту обычную,
Что для Европы ничего и вовсе не стоит,
Что он – для нас, вот в этот миг, – вписывает
Самую прекрасную страницу в историю.
Что в этой войне с евреями, столь постыдной,
В безмерности смятенья, безвыходности позора,
В этой борьбе – любой ценой – только б выжить,
В омуте предательств и человечьего сора,
На фронте этом, где смерть не приносит славы,
В этом кошмарном полночном танце, —
Он был единственным гордым солдатом:
Януш Корчак, опекун и наставник.
Слышите вы, соседи из-за заборчика
(Наблюдаете нашу смерть – к решётке лица прижаты):
Януш Корчак сейчас умирает, чтобы у нас
Тоже было своё Вестерплатте (10).
2026.05.06
—
Примечания:
1. “Акция” — отправка евреев из гетто в концлагерь Треблинка.
2. Здесь наблюдается некоторое расхождение. Считается, что Корчак погиб 5 августа 1942 года. Возможно, это дата, когда Шленгель дописал стихотворение.
3. Представители власти в гетто.
4. Это не восточная экзотика, а сугубая реалия гетто.
5. “Синие” — по цвету формы — еврейская “Служба порядка”: коллаборационисты, которые были полицией гетто и, в частности, участвовали в отправке людей в концлагеря.
6. Мечислав Шмерлинг, комендант Умшлагплац, известный своей жестокостью; принадлежал к числу высших функционеров “Службы порядка”.
7. Карл Брандт — начальник IV отдела (гестапо) Службы безопасности Германии, один из организаторов операции по перемещению евреев из Варшавского гетто в Треблинку.
8. Лаг-ба-Омер — еврейский праздник, часто сопровождающийся выездами на природу и кострами.
9. Шомер — скаут, член еврейской скаутской организации «Ха-шомер ха-цаир» (от ивр. הַשּׁוֹמֵר הַצָּעִיר — «юный страж»), основанной в 1913 году.
10. Вестерплатте — полуостров в Гданьске, который польская армия защищала в начале Второй мировой войны; благодаря радиосообщению «Вестерплатте продолжает обороняться» он стал символом польского сопротивления.
—
Фото: Депортация еврейских детей из Лодзинского гетто (Польша). Сентябрь 1942 года.
—
Оригинал (автор – Владислав Шленгель):
Kartka z dziennika „akcji”
(z cyklu “Co czytałem umarłym”)
10 sierpnia
Dziś widziałem Janusza Korczaka,
Jak szedł z dziećmi w ostatnim pochodzie,
A dzieci były czyściutko ubrane,
Jak na spacer niedzielny w ogrodzie.
Nosiły czyste fartuszki świąteczne,
Które dzisiaj już można dobrudzić;
Piątkami Dom Sierot szedł miastem,
Knieją tropionych ludzi.
Miasto miało twarz przerażoną,
Masyw dziwnie odarty i goły,
Patrzyły w ulicę puste okna,
Jak martwe oczodoły.
Czasem krzyk jak ptak zabłąkany
Był podzwonnym śmierci bez racji,
Apatyczni jeździli rikszami
Panowie sytuacji.
Czasem tupot i szurgot, i cisza,
Ktoś w przelocie rozmowę miał śpieszną,
Przerażony i niemy w modlitwie
Stał kościół ulicy Leszno.
A tu dzieci piątkami — spokojnie,
Nikt nie ciągnął nikogo z szeregu,
To sieroty — nikt stawek nie wtykał
W dłonie granatowych kolegów.
Interwencji na placu nie było,
Nikt Szmerlingowi w ucho nie dyszał,
Nikt zegarków w rodzinie nie zbierał
Dla spijaczonego Łotysza.
Janusz Korczak szedł prosto na przedzie
Z gołą głową — z oczami bez lęku,
Za kieszeń trzymało go dziecko,
Dwoje małych sam trzymał na ręku.
Ktoś doleciał — papier miał w dłoni,
Coś tłumaczył i wrzeszczał nerwowo,
— Pan może wrócić… jest kartka od Brandta,
Korczak niemo potrząsnął głową.
Nawet wiele im nie tłumaczył,
Tym, co przyszli z łaską niemiecką,
Jakże włożyć w te głowy bezduszne,
Co znaczy samo zostawić dziecko…
Tyle lat… w tej wędrówce upartej,
By w dłoń dziecka kulę dać słońca,
Jakże teraz zostawić strwożone,
Pójdzie z nimi… dalej… do końca…
Potem myślał o królu Maciusiu,
Że mu los tej przygody poskąpił.
Król Maciuś na wyspie wśród dzikich
Też inaczej by nie postąpił.
Dzieci właśnie szły do wagonów
Jak na wycieczkę podmiejską w Lagbomer,
A ten mały z tą miną zuchwałą
Czuł się dzisiaj zupełnie jak Szomer.
Pomyślałem w tej chwili zwyczajnej,
Dla Europy nic przecież niewartej,
Że on dla nas w historię w tej chwili
Najpiękniejszą wpisuje tu kartę.
Że w tej wojnie żydowskiej, haniebnej,
W bezmiarze hańby, w tumulcie bez rady,
W tej walce o życie za wszystko,
W tym odmęcie przekupstwa i zdrady,
Na tym froncie, gdzie śmierć nie osławia,
W tym koszmarnym tańcu śród nocy,
Był jedynym dumnym żołnierzem —
Janusz Korczak, opiekun sieroty.
Czy słyszycie, sąsiedzi zza murka,
Co na śmierć naszą patrzycie przez kratę?
Janusz Korczak umarł, abyśmy
Mieli także swe Westerplatte.