У меня берёт интервью о моём отношении к вегетарианству какой-то лощёный, дорого одетый мальчик лет 25, с лицом, не предполагающим, что его обладатель глубоко проник в тайны Вселенной. Я отвечаю, что в целом мясо люблю, но если бы выращивали мясо как отдельные ткани – предпочла бы так, ибо чем дальше узнаю про животных, тем больше понимаю, что там есть (бывает) разум и личность. И не только у млекопитающих.
Отвечаю, впрочем, довольно невнимательно, потому что фон, на котором всё происходит, выглядит как разбитая остановка в некоей промзоне. Разбита она, похоже, потому что был обстрел. И рядом с остановкой, и дальше в поле лежат очевидно погибшие люди. Ближе всего ко мне – женщина с ребёнком лет семи. Я почему-то определяю её как пакистанку, хотя на самом деле пакистанку от, скажем, иранки или афганки я не факт, что отличу, скорее нет.
Прерываю интервью и интересуюсь: может, мы что-то сделаем, помимо трындежа? Мальчик отвечает, что соответствующие службы уже в дороге, когда доберутся – тогда доберутся, продолжим. Напрочь не понимаю, что именно делать – и в рамках какой традиции, и что я смогу чисто физически, – но просто прикрываю её платком лицо и ей, и ребёнку.
Мальчик недоволен, но я улыбаюсь фирменной улыбкой “за этим рядом зубов у меня ещё пять”: “Так вот, что касается разума у животных…” – и интервьюер решает не спорить. Зато интересуется, знаю ли я, что без животноводства в мире станет меньше животных. Я решаю не рассказывать мальчику, что на фоне количества насекомых разница в количестве домашнего скота некритична, но отвечаю, что про млекопитающих знаю. На что интервьюер задаёт неожиданно неглупый вопрос: “Так что лучше – пусть будут, хотя их жизнь будет нехороша и их съедят, или не давать им шанса появиться на свет?” У меня нет хорошего ответа. Но в своей жизни стараюсь исходить из первого – ибо до сих пор не покончила с собой, как легко заметить, и постараюсь воспрепятствовать любому, кто бы решил поспособствовать моему переходу в юдоль без страданий. Но действительно предпочла бы искусственно выращенные ткани. Мда, непоследовательно.
С другой стороны дороги – здоровенная лужа, в ней что-то активно плавает типа не то узкой рыбы, не то змеи. Ворона подходит к луже, входит в неё, садится на это нечто, взрезающее воду, лихо доезжает до другого края лужи. Потом отходит, приносит какую-то ветку, нечто её утаскивает под воду.
Мальчик наконец отдалбывается от меня со своим интервью, сваливает в закат и перестаёт диссонировать с окружающей обстановкой.
Я отхожу к наименее разбитому краю остановки. На расколотый бетонный край садится ворона и протягивает ветку. Мне, кажется, нечего ей предложить в ответ.
2026.03.21