Отношение к самоубийству для меня непосредственно вытекает из отношения к свободе – как к величайшему благу, потому что именно в ней заложена возможность максимального созидания, достижения, развития.
Я, несомненно, сторонник права на самоубийство. Вернее сказать, я противник общества, настроенного против самоубийц – ибо право у них есть по природе, и оно неотъемлемо. Реализация его может быть затруднена – но это верно в отношении любого права.
Общество, негативно относящееся к выбравшим смерть – общество несвободных людей, не уважающих чужой выбор и достоинство. Впрочем, история неизбежно выводит такие общества на более высокую ступень развития – или уничтожает их, тем быстрее, чем более развита человеческая цивилизация. Стремление к свободе и индивидуализму может быть социально заторможено, но редко атрофируется полностью. Консервы вроде “тёмных веков” всё ещё возможны, но уже куда менее продолжительны.
Бессмысленно запрещать или осуждать самоубийства. Вероятнее всего, полученным эффектом будет душевный дискомфорт тех, с кем так или иначе был связан ушедший из жизни. Возможно, их ощущение вины (или раздражения, скрытого виной) в этом случае и будет небеспочвенно, но почему бы то же не распространить на окружавших тех, кто умер от инфаркта или язвы желудка? Во всяком случае, сопоставимо.
Моё отношение к перспективе собственного самоубийства может показаться противоречащим вышеизложенному, однако противоречие это внешнее. Говорю же я с позиции человека, который, во-первых, неоднократно (по разным причинам) бывал недалеко от смерти, а во-вторых, обладает суицидальными наклонностями.
У меня есть желаемый и осознанный выбор – жить. Я люблю жизнь – вот уж воистину всей душой и телом – и не отказалась бы от бессмертия, вопреки всем предостережениям (жаль только, что такое предложение вряд ли будет сделано).
Термин “суицидальные наклонности” в данном случае ничего не говорит о моём выборе. Я так же не выбираю суицид, как не выбираю отслойку сетчатки. Он противоречит моим желаниям, устремлениям, целеполаганиям – всей мне, осознающей и чувствующей себя.
Что же происходит в суицидоопасный период? По внутренним ощущениям, включается некая сила, влекущая человека к смерти, как течение – к водовороту. Важно, что сила эта – внешняя, она – не я и не часть меня, хотя действует на то, что во мне заложено. Так же генетический дефект увеличивает глазное яблоко, вынуждая рваться сетчатку. Так же радиация корёжит клетки, вызывая опухоль.
У меня нет данных, позволяющих предположить, абсолютно внешняя причина активизирует суицидальные наклонности, или же только внеличностная, то есть с аналогом чего я вынуждена иметь дело – радиации или генетического сбоя. Но для оценки ситуации это не так важно. Критично то, что суицид противоречит моему личностному выбору, и сопротивляться смерти я буду до последнего.
В сопротивлении смерти нет унижения – как нет унижения в борьбе пловца перед водоворотом. Там просто не идёт речи о стиле или изяществе – это драка с тем, что уничтожает тебя и мир для тебя. Вопреки Голливуду, драка обычно некрасива, эстетичные элементы в ней возможны, но случайны. Статичная смерть гораздо более поддаётся эстетизации, чем пробивающаяся сквозь преграды жизнь. Но внутренняя истина – в тех сведённых судорогой пальцах и сорванных мышцах, что дали возможность выжить, а не в застывшей улыбке утопленника.
Я вполне могу себе представить ситуацию, в которой выберу смерть, – и вправе требовать уважения к этому выбору. Однако в описанном случае выбор противоположен, и сходен может быть разве что результат. Склонна предположить, что с аналогичным сталкиваемся, анализируя ряд неудавшихся попыток самоубийства (даже театрально-истероидных, хотя они от описываемого несколько дальше). Как ни парадоксально, попытка суицида может быть\казаться способом на самом деле от него удержаться: а вдруг хватит ритуала, нескольких капель крови, несмертельной терпимой боли – чтобы вот эта чёрная, влекущая и парализующая волна отступила?
Далеко не всегда, кстати, с этим сопряжён страх смерти. Собственно смерть сходна с глубоким сном без сновидений – немного же страха перед темнотой! Но то, что со смертью утрачивается возможность мыслить, действовать, чувствовать – делает такой выбор для меня неприемлемым.
Будучи убеждённым противником тоталитаризма – что в религии, что в политике, возражения типа “жизнь человека принадлежит богу/социуму” я предпочитаю просто игнорировать (хотя игнорировать влияние их на членов даже современного социума было бы недальновидно). Тем не менее, даже если пренебречь элементами тоталитарного сознания, можно констатировать: в самом восприятии суицида в обществе имеется опасная и неприятная путаница. Именно внешнее сходство самоубийства как выбора и самоубийства как проваленной попытки удержаться в жизни, на мой взгляд, является причиной непонимания, что есть самоубийство. Это – не говоря уже о ситуационно вынужденных самоубийствах (чтобы избежать пыток, в случае мучительной болезни и т.п.) – что вообще представляет собой отдельный вид самоубийства, “самоубийство неизбежное”; и не говоря о суицидах в состоянии невменяемости по тем или иным причинам, что я вообще склонна проводить по категории несчастного случая, ибо речи об осмысленности действия там просто не идёт.
Именно личностное отношение человека к собственному суициду позволяет определить, с чем же мы имеем дело: с сознательным, достойным уважения выбором отказа от жизни или же с тем, что на некотором этапе человеку просто не хватило сил бороться.
Да, для желающих погневаться по поводу второго варианта: не хватить сил может любому. Хотя и почёта в том, конечно, нет. Лопнул сосуд, сорвался тромб, не выдержала сердечная перегородка… Это – бывает.
2006.01.10