…Одесса – это наш Иерусалим. До него можно добраться – но мы не возвращаемся. Мы не возвращаемся, хотя нам снится Чёрное море, мы твёрдо знаем, где именно делают лучшую контрабанду и любой из нас, проживи он хоть двадцать, хоть двести лет на чужинЕ, может чётко объяснить, как пройти на Дерибасовскую из любой точки не то что города – мира. Но сначала поинтересуется: “А вам зачем?”
Мы можем сколько угодно ругать городской водопровод, начальство которого отключает воду в 12 ночи и включает в 6 утра – это не просто нормально, а хорошо, летом воду надо ловить в утренние и вечерние часы и наполнять ею старые, с облупившейся эмалью ванны. Из-за катакомб просела вся центральная часть Одессы, и трещины, которые делают дом аварийным в любом другом городе, у нас воспринимаются легко и непринуждённо – этот дом стоял ещё при Александре Втором, он пережил все революции и войны – ну так он постоит и ещё. В конце концов, не всё же к худшему – вот к нам снова пришли бычки и глосики, которых давно не было видно, и уже несколько лет, как они размножаются себе радостно – а в прошлом году подошла ставрида, которая до того на несколько лет отошла к Турции – ей же ни билеты, ни загранпаспорт не нужны… И виза не нужна, чтобы вернуться – одесситке – в Одессу…
Ах, как мы вспоминаем всё это! Лето, запах от свежеполитых булыжников на Пушкинской, сухой шорох белого цвета акаций по асфальту, мелкие креветки, которые меряются, как семечки, стаканами, солнце, проникающее сквозь густую листву бульваров, запах жареной рыбы и варёных раков, жар асфальта, холодный молочный коктейль – его ещё не разучились делать со времён социализма, знаете, где был “Чебурашка N18”? – ну так сначала его делали там, а теперь в магазине напротив, он раньше был винно-водочным; узнавание друзей, знакомых и знакомых наших знакомых, куда бы ты ни шёл, неважно, что миллион с хвостиком жителей, а летом приезжих в два раза больше; сама дружба наша, когда предполагается очевидным, что за друга можно голову сложить, но лучше спасти все головы, они ещё пригодятся – и никому бы в голову не пришло рассчитывать в дружбе – выгоду; и снова – мидии, печёные на железном листе где-нибудь на склонах, шорох вспыхивающих мириадами холодных огней волн и шелест их по тёплому мокрому песку, и огромные южные звёзды, и ободранные о скалу из песчаника пальцы, и гитара на даче у Костика, и “Негру де пуркаре”, и преферанс до утра, неважно, что утром на работу, не впервой, и ночные визиты – 3 ночи, мы мимо шли, видим, что у тебя свет горит, Танюш, ты же не собираешься спать, верно – да нет, конечно, ща чайник поставлю; и соседи, у которых ключи от твоей квартиры, и ты знаешь, что кот всегда будет накормлен и цветы политы, насколько бы ты ни уехала, а что Акоп и Сонечка посмотрят нормальный телевизор, а не то чёрно-белое безобразие, что у них в коммуналке, так ни от кого не убудет; и Привоз – яркий, горячий, держи кошелёк и торгуйся яростно, если не будешь торговаться – тебя просто не поймут, а на хорошую торговлю народ собирается посмотреть, и в конце концов тебе могут просто подарить то, за что ты торговался, и ещё что-нибудь впридачу – за доставленное удовольствие; и вечные кошки, по нескольку десятков в каждом дворе, и снова прибой, он слышен везде, он пропитывает город собой, своим ритмом – и тот, кто способен слышать его, навсегда отравлен морем – щедрым, опасным, неверным, изумительной красоты морем, чей прибой слышен и в наших венах…
И в наших Венах… Мы не возвращаемся. Мы, лёгкие, как сухие листья акаций, разносим по миру нашу сказку, нашу быль, нашу мечту, нашу фата-моргану, наше отчаянное счастье – Одессу. Мы – потомки головорезов-контрабандистов и элегантных виртуозов-налётчиков (даже те, у кого в роду были лишь бухгалтеры), по нашему городу бродили и будут бродить полусумасшедшие, пьяные от любви поэты и скрипачи, и при попытке уничтожить каштаны на Приморском бульваре одесситы, ставшие цепью и не отошедшие ни на шаг, остановят бульдозеры, присланные надутым болваном – главным архитектором, а потом высмеют этого болвана в КВНе так, что он полетит со своей должности со скоростью пинка; это в наших дворах до сих пор стоят мраморные колодцы, прикрытые железным листом, откуда под скрип вОрота можно достать чистую холодную воду, а в одном из дворов – забытый, но вполне прижившийся в нашем Вавилоне бюст Заменгофа; мы можем показать и дом из одной стены, и трёхуровневый двор, и вид на Дюка с люка…
Я не знаю только, почему мы не можем вернуться.
Не-одесситам трудно объяснить, что нас тянет в город, где летом расплавляется асфальт, а зимой идут дожди. Они, приезжая, брезгливо морщатся: ах, плюс шесть – тоже мне зима; фу, как можно жить без воды ночью; брр, ветер с моря – носу на улицу высунуть нельзя… Они уезжают, разочарованные – то ли потому, что им не сказали “я видел вас идти по Дерибасовской” с многократно растиражированным одесским акцентом (“Сегодня Ланжерон гуляет” – вот же блин, автор явно в Одессе ни дня не жил, а берётся писать “одесские” песни; неплохо бы хоть на карту взглянуть, чтобы убедиться, что Ланжерон – это пляж, а вовсе не район города, в отличие, скажем, от Молдаванки, которая наоборот, и гулять Ланжерон не может), то ли потому, что почувствовали себя чужими среди людей, что меряют и себя и других высокой – не каждому дотянуться – меркой… А кто-то, наоборот, остаётся навсегда – и расцветает филармония, как раньше расцвела – Одесса…
А мы любим друг друга, хотя порой готовы убить – но всё равно любим. И всё шире всемирный клуб одесситов – мы везде, мы рассеяны, наш Иерусалим далеко. Мы цитируем Жванецкого и Багрицкого, Ильфа и Олешу, Михайлика и Паустовского. Это к нам ссылали Пушкина и Мицкевича, нашу Одессу создавали Бабель и Высоцкий, Мойхер-Сфорим и Катаев. Это нам оплакивать не вернувшихся из рейса “Адмирала Нахимова” и радоваться спасению унесённых в море рыбаков (однажды в числе таких рыбаков оказался и мой отец, доцент Политеха – в Одессе море близко, очень близко)…
2011