*
– Вы страшный человек, Ванда Александровна! – и улыбается кривенько так.
Пожимаю плечами, прямо в глаза смотрю:
– Ой, страшный, сама себя боюсь, ночью в постель аж писаюсь.
Весело, весело. Такое, похоже, дорого обойдётся, да не дороже слова. Что поделаешь, если родной ли, возвращённый ли язык ведёт, не свернуть: взялась говорить приветствием “честь” – ну так держи спину прямо. Странная штука эта самая вторая сигнальная система: вот вроде просто есть лексика, прошитая синтаксисом и украшенная бантиками пунктуации, а входит в тебя ласково, как умелый любовник, и потом уже ревниво следит – не пойдёшь ли налево, направо, прыжок на месте – провокация. На любом языке, конечно, соврать можно, – но некрасиво же, как чернильное пятно на картине кого-нибудь из прерафаэлитов. Есть языки, на которых легче, – ну так “Чёрный квадрат” и клякса не испортит. Но не на этом.
Не будь такого языка со мной – совсем страшно было бы. Впрочем, тогда я вряд ли бы и попала в этот переплёт…
В переплёт. Нет уж. Обойдётесь, психи. Если кто думает, что я после нескольких часов в овоще… тьфу, книгохранилище поверю в сон, чох и вороний грай, а также Деда Мороза, детей из капусты и справедливость властей, то с вами злая птица обломинго. Впрочем, нет. В детей из капусты могу и поверить. Особенно если принять во внимание интеллект среднего кочана – да-да, вон на тех плечах. Точно. Brassika oleracea capitata. Компактная почковидная структура на укороченном стебле-кочерыжке, как гласит нам учебник ботаники.
Дорогое подсознание, оставь свои шуточки насчёт зеркала, а? И без тебя тошно. Да, да, у меня тоже, судя по всему, извилина примерно одна, прямая, и использую я её, когда непосредственно на ней сижу.
А как всё невинно и неводочно начиналось-то! Ну что может быть добродетельнее, чем ленивое листание энциклопедии в поисках информации равно приятной и бесполезной? Впрочем, похоже, иллюзорная безопасность такого занятия осталась в том же прошлом, что и бумажные энциклопедии: сейчас “листать” это “идти по линкам” (а кому это словосочетание уродливо, пусть идёт по ссылкам, я же обожду). Электронная энциклопедия щедра и коварна, как южное море, – так и выбрасывает то ли жемчужину ценности невиданной, то ли чуду-юду-рыбу-шар с отравленным шипом на хвосте, подходи, прикоснись, а вот там и посмотрим, как с чувствительностью к ядам да с антидотами у конкретного экземпляра в здешних гипербореях. Тянем-потянем ниточку, сколь верёвочка не вейся, а совьёшься ты в то ещё макраме.
Каким попутным ветром занесло меня в гербовник и ткнуло носом в герб собственной семьи, уже и не вспомню. Но вообще-то только так и могло случиться. Приличные люди находят себе дедушек-дядюшек миллионеров в Штатах, желательно одиноких и при смерти. Я же стала обладателем бесценных сведений о том, что пращуры мои были шляхтой достатка “у кого карабела, тот и заможный”, или, говоря другим языком, “вошь в кармане, блоха на аркане”. Именно потому, что это никаких денежно выражаемых благ не сулило и дистиллированной романтике не мешало – в это нельзя было не заиграться, n’est-ce pas?
*
– А подходить не советую. Даже вот так, осторожно и по сантиметру в минуту. Я успею повернуть ключ – не сомневаетесь?
– Ванда Александровна, – пытается урезонить меня старший, – но вы же не собираетесь здесь стоять до рассвета?
Да хоть до следующей недели, говорю про себя, и понимаю, что действительно – на таком вот раздражении-азарте смогу тут пробыть довольно долго, и без сна, без еды. Когда-то же этим надоест, надеюсь? Пока что ситуация патовая: ключ у меня, а выход преграждают товарищи в штатском, то бишь в рясах. И мне не рыпнуться (понятно, почему), и они осторожничают (а вот это я уже понимаю плохо, но принимаю как подарок). Боятся, сильно боятся. Будто на самом деле правду рассказывали. Только видела я подобных правдолюбов – на практике в психиатрической. Жаль, нас там толком не учили, как обращаться с оными схизмофрениками, – а посадили бумажки заполнять,и никакого полезного, прах побери, опыта. Много сейчас толку от полустенографического почерка, ага, конечно.
Курсы при посольстве стоят за занятие примерно столько же, сколько полторы чашки неплохого кофе. Книг, песен и фильмов в интернете – хоть половником черпай. Ну вот что ещё надо было, за каким иксом, игреком и неизвестным знаком потянуло меня по архивам, да ещё и кривым до невыносимости? Какие страшноужасные тайны я хотела откопать на этих кладбищах информации? Что, карту с пиратского корабля, где в подробностях а-ля «посмотри в глазницу левого черепа на последний луч заката третьего дня от конца Великого поста без учёта пересечения линии перемены дат» добрые докторы айболиты из прошлого расскажут о месте захоронения подштанников моего прапрапрадеда?
Доигралась. Молодец. Возьми с полки пирожок и почувствуй себя пеньком. Дубовым. Стоеросовым, сиречь растущим стоймя. Никогда не понимала, почему это слово стало ругательством? Ну вот можешь помедитировать, самое время поразмышлять о всякой фигне. Потому как – судя по нехорошему блеску в глазах у этих замечательных служителей культа – другого времени может и не представиться.
А ведь сначала монастырь мне даже понравился. Эдакая ррррромантика тёмной поры средневековья, камни, которые помнят… не очень понятно, что они тут особо могут помнить, разве что другие такие же камни напротив, но можно пофантазировать про всякие малиновые береты на послах испанских, стеклянные кинжалы с острова Мурано, переломленные у рукояти в знак свершившейся мести, ну и прочий Умберто Эко в удобной расфасовке. Да-да, и всенепременные манускрипты! Слово-то какое – и подвальная часовня-крипта, и скрип тяжёлой двери, и тайные лазутчики-крипты, да хоть бы и скрипт как последовательность событий и поступков. И про приложенную руку не забыть, “манус” в латыни, “хир” на языке эллинов, вроде и знакомые, сто двадцать тыщ раз употреблённые в других слов корни-веточки, а нет же, звучит, словно то ли из какого синдарина-мандарина, то ли из шифрованной записи алхимиков. Красиво же…
Красиво. Стильно. Можно даже сказать – готично. И всё было в полном шоколаде, пока задушевно не пообщалась с обитателями. Не то чтобы их тут сильно густо – но спасибо, мне и такого количества хватит за глаза и за уши.
Нет, поначалу я честно тупила. Довольно долго. Потому что в таких ситуациях склонна предполагать в людях худшее – вроде навязчивой, на манер дятла, страсти к несмешным розыгрышам. А к мистике не склонна и в более пафосных ситуациях – подумаешь, сбрендивший монах. Добровольное усекновение радостей жизни и так не способствует психическому здоровью.
Да, дорогое подсознание, ключ тоже не надо было трогать. Наверно. Спасибо. Я в курсе. Но теперь, если уж ты оседлал тигра, стоит, как минимум, удержаться на нём, ага?
*
– Ванда Александровна, – старший, видимо, решил переменить тактику. – Давайте договоримся так. Вы кладёте ключ на стол и отходите влево, к углу. Мы проходим к столу вдоль правой стенки. Таким образом, вы можете спокойно уйти.
– Да? И каковы гарантии, что, как только я положу ключ, вы на меня не броситесь? Вам ведь до смерти интересно, откуда он, – а подземелий тут хватит на много маленьких меня… И, кстати, с чего вы взяли, что я вообще хочу отдавать вам ключ?
Старший кривится, но держит себя в руках.
– Ключ без замка всё равно бесполезен. А их, – широким жестом он обводит зал, – мы вам уж точно не отдадим.
– Откуда вы знаете, что у меня нет другого замка к этому ключу? – мило улыбаюсь я во все тридцать два зуба. Очень жалею, что их не больше, и они не растут в четыре-пять рядов, как у акулы. Кое в чём эволюция всё же промахивается – вот сейчас чрезвычайно бы пригодились…
Второй священнослужитель дёргается, словно в него шокером ткнули. В общем, понятно: то, что я блефую, вроде как ни из чего напрямую не следует. Страшно ему, бедному… как же у них крыша-то едет в этих романтических подземельях, а?
Я, естественно, блефую. И любому нормальному человеку это очевидно. Ну вот только представить в моей хрущёвочке собрание эдаких инкунабул… Да-да. И Алмазный фонд в придачу. Заверните в бумажку.
– Вы не знаете, что это такое! – яростно шептал с приплёвом, словно боясь и вслух-то сказать столь жуткое, монах, идентифицированный до того по обращениям других как “брат Фиделий”. – Это верлибр, книга-оборотень! Дьявольски хитрый и опасный хищник, он не оставляет в живых никого, если вырвется на волю!
“Псих”, – дзенькнуло в голове со звуком перегорающей лампочки. Ну вот ты и приехала, Вандочка. А ведь, судя по всему, он тебя куда сильнее. Свернёт в трубочку, завяжет двойным скользящим розовым бантиком, и никто не узнает, где могилка твоя. Потому что верлибр. Вульгарная этимология. Книга-оборотень. С днём поэзии, дорогая! Вот буквально сегодня по радио слышала: дескать, объявила ЮНЕСКО… По радио. Дома. За чашкой, между прочим, капуччино, что отвратительно символично…
– Самые опасные могут оборачиваться даже не книгой, а целой библиотекой, – продолжал вещать мой вынужденный собеседник.
– Ага. Борхес, например… – тоскливо откликнулась я, осознав, что сбежать вот прямо сейчас, похоже, не получится, и надо как-то поддерживать интеракцию. Не столько из вежливости, сколько из инстинкта самосохранения.
То, что при этом стоит думать о произнесённых словах, вовремя осознать не получилось.
Следующие несколько секунд меня энергично и не особо деликатно встряхивали за плечи, стоматологически дыша (мать-мать-мать, он даже пахнет кислой капустой!) примерно в глаза:
– Откуда ты знаешь?! Откуда ты про него знаешь?!
– А то, блин, в лесу родилась, пням молилась! – заорала я, оттолкнув, наконец, монаха и уже порядком разозлившись. – Что, кто-то не знает старика Крупского?
Глаза у служителя культа напомнили “хлопушку” на съёмочной площадке какого-то старого фильма, возможно, ещё чёрно-белого: “Следующий дубль” – и падает со стуком полосатая крышка. Флэшбэк, день сурка в миниатюре.
– Откуда ты про него знаешь?!
Гм, может, всё-таки к выходу? Репертуар такой пластинки быстро приедается. Может, вот так обойдём вокруг столика… что, нет? Нет. Не дурак, просто буйный – понял, встал у входа. Ах ты ж, блин, антитампакс, в ненужное время в ненужном месте… И второй в этой же комнате маячит. Ну ёлки-палки с прозеленью, второй же вроде постарше и, не устаю надеяться, поумнее – может, отведёт куда собрата-единоверца, даст возможность переждать приступ безопасно для окружающих, а?
– Ванда Александровна, и всё-таки: откуда вы знаете, что Борхес тоже относится к этой разновидности?
Следующая моя реплика обкусана самоцензурой. Этот обращается на “вы”. И от того ничуточки не легче. Заразное безумие, психические эпидемии средневековья, наглядное пособие? И, кстати, за каким крестоцветным я вообще попёрлась в этот зал – конуру для книг на цепочках? Что мне в общем зале не сиделось? Чёрт. Не помню. А эти подходят как-то слишком близко… как сказала бы подруга-психолог, вторгаются в интимную зону. И самой интимной – да что там, почти эротической, с уклоном аж в порнографию – почему-то ощущается шея. Сонная, знаете ли, артерия, яремная вена, первые четыре позвонка, чрезвычайно возбуждающе…
Отставить панику. Это всего лишь два чувака в ихней форменной одежде. Могут же они оказаться не маньяками-убийцами? Вполне могут. Ну, маленькая навязчивая идея, с кем не бывает?
Кстати, а ведь вспомнила, почему я здесь. Потому что медитация на средневековые камушки-булыжнички принесла вполне осязаемый результат: между корнями здоровенной лиственницы, присыпанный всяким древесным и отчасти антропогенным мусором, обнаружился ключ. Очевидно старинный, немного застенчивый (показался сначала только краешком, так смотрят, не подходя близко, недолюбленные дети) и чрезвычайно одинокий. Словно позвал, и тоже так, как это делают недолюбленные дети, над которыми балконом Эрмитажа висит заповедь: “Не мешай взрослым!” – после долгого молчания, изучения, выбрания момента, когда, быть может, услышат и – почти невероятно – не прогонят… Я взяла его на руки и сказала: “Я тебя не брошу”. Не могла не сказать. Никак.
А два товарища между тем уже совсем близко. Всеми фибрами и жабрами ощущаю, как через несколько секунд они сыграют на мне “Собачий вальс” в четыре руки – пытаясь определить, откуда я обогатилась оккультным знанием несусветной редкости. И что это чистейшей воды ляпнутая отменятина, ведь не поверят!
Дёргаюсь в угол. К самой матёро выглядящей книге. И – молнией пробивает идея блефа, чтобы бить – их же оружием.
Достать из кармана свеженайденный ключик и вставить его в замок на цепи – дело одной секунды. Эта секунда – ещё есть.
– А теперь – отойдите назад. Иначе я поверну ключ.
И улыбнуться – по-доброму так, всплыв уже окончательно из собственного страха. И ещё лишь спустя пару секунд изумлённо сообразить, что ключ – подошёл идеально. Вошёл в скважину – чуть не замурлыкал от удовольствия.
– Ключ!!! – коротко охнул обращавшийся на “вы”. – Откуда???
– А я говорил, – размеренно и внятно прозвучал капустоголовый. – А я предупреждал…
*
– Я предлагаю другой вариант. Вы звоните по двум названным мною телефонам и приглашаете людей приехать сюда. Это достаточно крепкие ребята – мне будет спокойнее. Когда они приезжают, я вынимаю ключ, забираю его с собой и оставляю вам этих многостраничных хищников в первозданно прикованном виде. И расходимся, как в море корабли. Подходит?
– Мы не будем впутывать в эту ситуацию и ещё посторонних людей. Иск-лю-че-но! – чеканит старший.
– Неужели вы нам не доверяете? – фальшиво изумляется Фиделий.
– Представьте себе! – активно киваю я.
Я бы и сама позвонила. Только когда данное подземелье строили, доступностью мобильной связи как-то не озаботились. Верная Соня Эрикссон, конечно, продолжает шарить невидимыми вибриссами в поисках вкусных сигналов – но, боюсь, сидеть ей пока на диете по Брэггу. Чудо голодания, радость слабоумия и восторг педикулёза, точно.
Последующие несколько часов были густым ароматным варевом из угроз, торговли, подкупа, взывания к моему религиозному чувству, почтению к служителям церкви, уважению к старшим и рассказов а-ля “Девочка-девочка, чёрная рука уже поднимается по лестнице”. Ну очень хотелось вопрошающим узнать, что я за оно, из какой тумбочки такие ключи появляются, а также сколько персон настолько не заинтересовано в моём внезапном исчезновении, чтобы приподнять филей от тёплого мягкого дивана и начать рыться-копаться в вещдоках-ниточках, способных привести к этому подвальному помещению.
Перемежался данный эмоционально окрашенный компот обрывками какого-то мистически-теологического диалога, который явно начался раньше, и в котором, судя по репликам, предполагалась моя компетентность. Это было в чём-то даже лестно, я надувала щёки и старалась время от времени подбрасывать многозначительные реплики. Периодически попадаю в такие ситуации – так, например, будучи в Венеции и не зная итальянского абсолютно, зашла в очередную сувенирную лавочку, где хозяйка и двое покупателей активно спорили. Предмет спора таинственным образом стал мне понятен: обсуждалась некая особенность именно венецианского произношения в отличие от литературного итальянского. Сеньора утверждала одно, сеньоры – другое. Они несколько раз повторили свои варианты и обратились ко мне – вроде как к эксперту. Вишнёвоглазая сеньора мне понравилась больше, я решила её порадовать, воспроизвела именно тот звук, и под новый всплеск обсуждения тихонько смылась, пока не стал ясен мой истинный филологический уровень. Как можно было во мне (драные джинсы, фотоаппарат на шее, штормовка рукавами завязана на поясе) не признать празднолюбопытствующую туристку – ума не приложу.
*
– Ванда Александровна, в конце концов, это просто смешно. Вы на чужой территории – мы на своей. Сейчас кто-то из нас пойдёт за помощью…
Демонстративно начинаю поворачивать ключ.
– Хорошо, хорошо. Но довольно скоро кто-то из братии обнаружит, что нас нет, начнут искать, придут сюда…
– И что? Будет тесно в дверях?
– Нет. Но спать вам всё-таки надо, да?
С удивлением понимаю, что откуда-то снизу, из тёмных глубин солнечного сплетения идёт – не волна, но рябь – страха. Нет, боюсь не того, что со мной могут сделать крестоносцы-крестохвостцы, стоит мне зазеваться или и впрямь заснуть. И не загадочных оборотней-верлибров. Какие они в виде монстров, интересно – этакая libra dentata, что ли? Нет, стоп, вспоминаем грамматику: у латинян он был книг – liber, суровый римский мужик с лицом кодекса Юстиниана и ожерельем из двенадцати таблиц…
Нет, не то, не оно. Совсем иное, дурацкое, детское.
Боюсь, что поворот ключа – будет просто поворотом ключа. Щёлкнет там какая-нибудь собачка-кошечка с астрономически красивым именем Ригель – и всё. Поманили пусть опасной – но захватывающей же сказкой, а потом оп-па – а ведь Деда Мороза нету, деточка, а ты не знала? Это дядя Андрюша Коробейников, подрабатывающий массовиком-затейником на полставки в период праздников, уси-пуси, а ты поверила, маленькая…
Встряхиваю себя, свободной рукой начинаю растирать уши. Всё-таки безумие заразно, и я не стопроцентно иммунна. Какие Деды Морозы двадцать первого марта? Эй, Ванда, вынеси ёлку!
Всё равно. Ужасно хочется ключ повернуть – он давным-давно нагрелся до температуры тела, да уже почти слился с рукой, при здешнем освещении матовый светло-жёлтый металл по цвету похож на кожу, да и что подрагивает – пальцы ли от долгой неподвижности, ключ ли от нетерпения – уже не разобрать.
Глубокий вдох и полный выдох, как советуют для успокоения. Только сейчас обнаруживаю, что книга, оказывается, пахнет не холодной кожей, как, по идее, должна бы, а тёплыми перьями – словно курица в новом, но уже облюбованном курятнике. С ума сойти.
*
– Кстати, Ванда Александровна, а почему вы так уверены, что вас оборотень не тронет? – похоже, от старшего не укрылись мои колебания.
Пожимаю плечами:
– Знаю.
Потому что сказка. Потому что пахнет – птицей. Потому что я наконец-то удосужилась прочесть тиснёную надпись на книге – я знаю и этот язык тоже. Он чеканный и подробный, на нём классифицируются лепестки и нёбные кости, это язык военных записок и кодексов, что прозрачны и аллитерационны, как классические сонеты.
И я поворачиваю ключ.
Книга взлетает, опирается в воздухе на разворот-крылья, между страниц вспыхивает неяркая, но заметная радуга. Пару секунд висит, словно пробуя на ощупь местное безветрие. Закладывает вираж с переворотом. Страницами – мягко, тепло, с еле слышным лёгким шорохом – обнимает мне голову.
Теперь я знаю, что написано во мне. И не смотрю, куда книга летит дальше и что происходит потом – ибо понимаю, чего на самом деле боялись церковники. Но это сейчас неинтересно.
Я читаю первую строфу.
Я знаю и этот язык тоже.
2009.03.22