Проспала сегодня почти до двух дня – но вот недаром спала, недаром! 🙂 Приснился один из самых красивых снов, что вообще когда-либо видела, а это, надо сказать, знак качества! Ибо #сны_Танды – это отдельный вид искусства 🙂
Но ежели кто:
а) перед сном читает френдленту, где Даниэль Клугер спрашивает, является ли джинн, вылезший из бутылки, беженцем или репатриантом;
б) учит арабский и иврит у Dmitry Akselrod – то есть через неимоверно красивую поэзию (в основном) и через истории (куда меньше, но тоже очень значимая часть);
в) ну и ваще новости читает и думает “как бы, блин, офигенно было, если бы люди хернёй не страдали и себе-другим жизнь не портили”;
тому снится роскошная сказка. О мире, где многое сильно лучше, чем в нашем мире. Хотя и не всё.
Началось с того, что я-таки выловила в море кувшин с джинном. Это как-то вообще не удивило. Открыла, начали разговор. За освобождение – одно желание. Джинн – с ограничениями, причём как техническими (бессмертия не умеем, мир во всём мире не получится), так и собственными этическими (раздолбать армию – неа, джинн у нас из пацифистов). Ну ладно.
Понимаю, что это арабский джинн. Спрашиваю, грамотен ли он. Джинн обижается – типа, сама ты неграмотная, а я ууууу. Тем лучше. Ага, говорю, а стихи знаешь? Тот гордо ответствует, что он знает вообще все стихи, что были написаны на арабском до его заточения в плен. Агааааа!
Понятно, что джинн – из глубины веков (на самом деле из меньшей глубины, чем по классике: данного парня заточили не по приказу Ар-Рашида, а в районе Великой Чумы, что сильно меняет дело. Ему даже имя Лисана Ад-Дина знакомо, ура!), компьютером пользоваться не умеет, но – да здравствуют разные шрифты и возможность их менять, а также фусха, особо не изменившаяся за дохренадцать веков. Короче, идём на aldiwan.net, и там разбираемся: ежели чего на ад-диване нет, то давай, друг дорогой, ты это запишешь, таково и будет моё желание. Причём запишешь как в бумаге, так и на диктофон – голосом сиречь.
Джинн от такого желания размяк весь: вот, говорит, никогда не слышал, чтобы вместо той херни, которую ты сначала от меня хотела, люди реально что хорошее просили. Ладно, небезнадёжное вы племя. Так что – благо джинны в принципе полизадачны, молодцы, – параллельно он записывает стихи (на приятнейшей шелковистой бумаге золотыми буквами, в каких-то невероятно изысканных книгах-тетрадях, – они быстро заполняют комнату) и начинает читать поэму…
…Но это – джинн. Что там диктофон зафиксирует – вопрос, но я проваливаюсь от голоса джинна в сказку. Сказка – классической структуры а-ля Шахерезада, что логично. То есть в нескольких частях, со сменяющимися рассказчиками и, соответственно, историями.
Итак: история первая.
Сидит девушка в своём саду. Хороший сад при доме где-то в предгорьях, инжир-гранаты-персики растут-плодоносят, через сад течёт не то ручей, не то мини-канал, плюс ещё источник, оборудованный отдельно, для питьевой воды. Девушку, правда, это как-то не радует, потому что не радует вообще ничего: краски мира померкли. Ничего вроде не случилось – а сил нету и желаний тоже, примерно никаких.
Идёт мимо странник.
– Девушка, – говорит, – дай напиться воды: издалека иду, пересохло в горле.
Девушка глядит на него – и сквозь него:
– Бери, – говорит. – Вот источник, вот кувшин. Если хочешь есть – всё, что растёт, пожалуйста. Хочешь сейчас, хочешь – в дорогу нарви. Хочешь отдохнуть с дороги: вот дом, дверь открыта, там прохладно. Ложись, отдыхай.
И продолжает сидеть, глядя в пространство.
Зашёл странник, набрал воды, сорвал несколько фруктов.
– А с тобой что? – спрашивает.
Пожимает она плечами:
– Вот так и так. Смотрю в мир – и мира не вижу. И не слепая, и не болею вроде – а всё блёклое и не радует ничего.
Задумался странник:
– Есть у меня от того лекарство. Но вот не знаю, порадует ли оно тебя в итоге. Но краски мира вернутся – тут могу обещать. Хочешь?
– Ничего я не хочу, – отвечает девушка. – Хотеть я сейчас не могу. Но давай, может, и попробую.
Выложил странник перед ней кольцо с каким-то невзрачным камнем, розовый побег с несколькими привядшими розами и серенькую птицу размером чуть меньше скворца: не то нездоровую, не то уставшую настолько, что посмотрела – и отвернулась.
Кивнула девушка. Поблагодарила равнодушно. Потому что сил протянуть руку и взять – тоже не было.
Сорвал странник себе несколько плодов в дорогу – и дальше пошёл.
Долго сидела девушка, смотрела на оставленное. Потом настала ночь, спустилась прохлада – и под звёздным светом шевельнулось-таки в девушке любопытство. Протянула она руку к кольцу и надела на безымянный палец левой руки. Пронзила ей руку боль – от пальца до самого сердца. Вскрикнула девушка – а камень засиял чёрным светом, самым глубоким из всех возможных. И это была первая краска, вернувшаяся в мир.
Удивилась девушка. И удивилась тому, что удивиться – смогла. Взяла в руку второй дар – и розовая плеть обвилась ей вокруг плечей, и ударила шипом в грудь. Вскрикнула девушка – а розы на плети вспыхнули огненно-алым, и это была вторая краска, вернувшаяся в мир. И вернулись силы, хоть и текла кровь из раны на груди.
Взяла девушка двумя руками птицу, прикрыв её поначалу сверху. Погладила – а потом убрала руку, оставив птицу сидеть на ладони. И спорхнула птица, и стала в воздухе увеличиваться: всё больше, и больше, и ещё, – и поняла девушка, что перед ней птица Рух. Только вообще не та, о которой в сказках говорят. Была эта птица с оперением из серебра, и на каждом её пере искрящимися самоцветами горели имена бога, и стихи, и мелодии – все, что есть на свете, а может, и те, которых вовсе нет. И вернулись разом все краски мира – а может, и те, которых вовсе не было ранее.
Медленно полетела гигантская птица – и девушка пошла за ней, на дом и сад не оглянувшись. Долго шла она, и знакомые места – с домами и садами, где она выросла, – сменились незнакомыми холмами, поросшими лесом…
И тут закончилась первая часть сна, и началась вторая, о которой расскажу далее!
Часть вторая
Во второй части сна уже девушка из первой части попала в… ну, наверное, это XXI век, только версия сильно улучшенная.
Ближний Восток. Примерно Израиль, ну или окрестности его. Есть евреи, есть арабы, есть ещё кто, а вот войны нет даже близко. Есть еврейский мальчик, лет примерно десяти (его имя во сне почему-то не фигурировало) и есть его мама-папа, с которыми он живёт. В доме на тех холмах, куда девушка из прошлой части сна за птицей Рух дошла. И есть арабский мальчик Аладдин, его ровесник, ничем не напоминающий Аладдина из сказки, кроме того, что тёзка. Аладдин живёт со своей семьёй: тоже папа-мама, плюс ещё несколько не то старших братьев-сестёр, не то дядьёв-тёток (или и то, и другое). А ещё есть любимый пёс (!), здоровенный и добрый, с которым Аладдин и его друг гуляют по склонам холмов, смотрят через телескоп в звёздное небо и всё такое…
…Так, да не так. Потому что вскоре становится очевидным что-то странное. Когда друзья гуляют, заходят в гости к Аладдину и т. п. – всё нормально. Кстати, родители еврейского мальчика вполне могут при этом быть в гостях у Аладдина, чай пить с его роднёй и так далее. А вот когда еврейский мальчик у себя дома, и говорит родителям: “Идёмте в гости к Аладдину”, или “а отпустите меня погулять с Аладдином”, – родители начинают резко уклоняться от разговора, переводить тему и так далее. Не запрещают. Ничего плохого не говорят. Но всеми силами от разговора уходят.
Парнишка довольно долго не понимает, что же, блин, происходит? Обиделся кто-то на кого? Нет вроде. Что-то не то кто сделал? Непохоже. Заболел Аладдин? Так нет, когда вот нормально гуляем-играем-говорим – а когда такое…
…И происходит это непонятное ровно до тех пор, пока, гуляя как-то, не выходят друзья на ровную, выжженную многократными запусками площадку. Это небольшой космодром. И плачет Аладдин, и говорит: “Всё. Больше не смогу я к тебе приходить, прощай. Слушай меня, когда будешь в небо смотреть – уже один”.
Выясняется, что некоторое время назад Аладдина взял с собой один из его не то старших братьев, не то дядьёв. В обычную для этого мира турпоездку – в космос (примерно как в наше время – на море съездить). Никто ничего плохого не ждал – только при запуске ракеты что-то пошло сильно не так, и произошла катастрофа, все сгорели. Но Аладдину в последнее мгновение настолько захотелось остаться живым, гулять с другом, играть с псом и так далее – что он смог пробить себе часть вот такой мерцающей жизни, пока звёзды не сместились слишком сильно для того, чтобы это продолжало оставаться возможным.
…А похожи Аладдин и его друг были между собой очень. Потому и не хотели родители еврейского мальчика, чтобы их сына видели родственники Аладдина, – зачем свежую рану растравлять? Потому что в семье мальчишку очень любили: умница, талантливый, солнышко – и такая ранняя, несправедливая смерть…
Так заканчивается вторая часть сна, а о третьей расскажу я в следующей части!
Часть третья, заключительная
В этой части сна мерцающий Аладдин вырос – в одной своей ипостаси. В ней он – красивый мужчина лет примерно тридцати. А в другой – остался десятилетним мальчиком, которым его запомнил друг.
Погиб среди звёзд Аладдин – там и остался. Только и звёзды тут – не просто звёзды. И видит девушка из первой части сна, глядя на небо, что огни в небе и те буквы из самоцветов, что сияют на серебряном оперении птицы Рух, – одно. И записаны в небе драгоценными камнями прекрасные стихи и мелодии…
…и читает их Аладдин, и проводит рукой по струнам, и отпускает в мир. Аладдин – в том или ином своём облике.
Потому что взрослый Аладдин, прекрасный той красотой, что была в нём заложена, но до которой не смог он дожить, – читает строки о любви.
И замирают в сладком предвкушении, горячем трепете, невыносимо сильном желании, сводящем судорогой тело, – те, кто живёт на Земле.
И с каждой строкой всё ярче пламенеют розы из той плети, что окутала плечи и грудь девушки. И не прекращает течь её кровь из раны, нанесённой шипом.
А Аладдин-мальчик, который был, несомненно, на самом деле был, кто прожил, кто воплотился, – и сгорел, как метеор, – читает строки о смерти.
И холодный ветер – от которого нельзя укрыться, но который можно встретить, стоя с прямой спиной, не опуская головы и не отводя взгляда, – проходит по Земле.
И с каждой строкой отзывается кольцо с камнем, чья чернота темнее самого тёмного ночного неба. И всякий раз проходит боль – от безымянного пальца на левой руке к самому сердцу.
Но мир остаётся сияющим. Многоцветным. Неописуемо прекрасным.
2024.08.28