Мне порой снятся сны – это не новость.
Мне порой снятся откровенно не мои сны – не так часто, но бывает: смотришь сон и понимаешь, что это кино сняли не для тебя.
Но сегодня приснился сон, который озадачил. Он, может, и для меня, но сильно в будущем. Или же вообще не для меня, тоже да.
Потому что этот сон – это не то крупное стихотворение, не то поэма (что само по себе неудивительно, но) НА ИДИШЕ! Блин, у меня пока явно недостаточно знания идиша, чтобы это воспроизвести. А во сне, что характерно, я не просто всё понимала сходу и без словаря, но даже и с деталями типа “эта вещь стилизована под написанные в 1930-1940-е, но по нюансам таким-то очевидно, что на самом деле она – не ранее 1980-х; скорее всего, написана в Польше или как минимум человеком, хорошо знающим Польшу, и, кстати, похоже, атеистом…”, ну и так далее.
Зафиксирую по-русски и прозой. Может, ещё разок приснится, когда у меня идиш получше будет. Так бывает, ко мне порой сны возвращаются.
Жил да был еврей, который – с юности своей – гладил небо утюгом, чтобы не мялось и не морщилось. Таким вот, в который угли засыпаются, тяжеленным, чугунным. Вот все вокруг нормальными делами занимаются – и ему советуют – а он небо гладит (угли, кстати, при этом не просыпаются вниз, но на подобное мелкое чудо никто внимания не обращает). Натурально, что жизнь у гладильщика складывалась так себе: девушка, которая ему нравилась, вышла замуж за другого (ибо ей зачем такое?), денег ни гроша, все вослед пальцем у виска крутят и кто за глаза, кто в глаза называют сумасшедшим. А он понимает, что небо прямо вот очень сильно надо гладить, а то дела наверху всё хуже и хуже.
На земле, кстати, тоже. Так что в какой-то момент гладильщик попадает в концлагерь. Вместе со своим утюгом. И вот однажды вечером он понимает, что этот закат он видит, а следующий уже точно будет без него и без всех, кто его окружает. И он обращается к небу: “Слушай, ну ладно, люди смертны и вообще, и в частности, и у тебя, наверное, есть свои соображения по этому поводу. Но как ты обойдёшься без ежедневной проглажки? Не зря же оно было?” И получает ответ: “Когда ты гладил измятое – ты отдавал жар тем детям, которые ещё не рождены, и которые будут обжигающими, прожигающими горизонт и вырывающимися из того плена истории, в котором они были. Так что вообще вот не зря, даром что непосредственно твоих детей там нет, ну ты в курсе. Да, кстати. Горизонт видишь? Закат видишь? Ну-ка тщательно прогладь эту складку!”
Еврей начинает свою работу – а между утюгом и горизонтом попадает ограда с колючей проволокой и вышками. И они искажаются от жара, расплавляются и стекают. И сам гладильщик, и часть заключённых бегут из концлагеря через образовавшуюся дыру (а часть – остаются, ибо считают, что это слишком опасно (!)). И потом годы сменяются годами, десятилетия – десятилетиями, а гладильщик всё ходит со своим утюгом, и гладит небесные морщины, и думает, что нужно отдавать жар тем, кто будет прожигать – сейчас и впредь – ограды концлагерей и стены тюрем. Ибо недостатка в желающих их построить не будет никогда.
И вот вздыхает уже изрядно старый еврей, жалуется, что болят у него суставы на очередную перемену погоды, засыпает порцию горячих углей в старомодный этот утюг и привычно поднимает его к небу.
2025.11.29