Что значил для нас Владислав Крапивин
Детям сказка нужна,
Чтобы стали бесстрашными,
Взрослым тоже нужна —
Просто так, просто так…
Владислав Крапивин
На рассвете 1 сентября 2020 года, на самом рубеже лета, умер Командор — Владислав Петрович Крапивин. Он любил лето, и в его книгах оно было порой счастья, юности, воздушных змеев, смеха, тёплых речных брызг, тополиного пуха, розово-лилового иван-чая и звёзд одуванчиков в траве. Золотистое, рыжее, солнечное, настоящее. Такое лето и осталось с нами теперь, уже навсегда.
Ровно в этот же день, только гораздо раньше, умер один из его персонажей: Шурка Полушкин из повести «Лето кончится не скоро». Тот самый, про кого Крапивин писал: «Но Шурка с друзьями пока живёт среди лета. Он ещё не износил свою анголку. И есть время его спасти. Как? Только одним путём. Сделайте ради Шурки что-то хорошее. Хоть капельку добра. Может быть, она заставит выровняться Весы. А то и качнёт их к свету. Сделайте, что можете, в меру своих сил».
Это хорошее завещание.
С момента публикации первой книги Владислава Крапивина прошло почти шестьдесят лет. С момента публикации первого рассказа — и того больше. То есть на этих книгах выросло три поколения читателей. И сейчас, в сентябре 2020 года, мы задали интернет-пользователям — среди них могли быть люди какого угодно возраста — вопросы: «Чем произведения Крапивина были для вас? Чем они являются для вас сейчас?»
Некоторые ответы мы публикуем в этой статье.
«В. Крапивин поднимает паруса». Май
Владислав Крапивин родился в Тюмени 14 октября 1938 года — он стал третьим ребёнком в семье. И мать, Ольга Петровна, и отец, Пётр Фёдорович, были учителями. По крайней мере, эта та часть правды, которую знал маленький Славик, юный Славик, повзрослевший Владислав… И только уже достигнув изрядного возраста, Владислав Петрович узнал кое-что ещё: его отец был православным священником, но семье пришлось бежать в Тюмень из Кирова (ранее — Вятки), чтобы избежать репрессий. Естественно, такую опасную тайну хранили очень тщательно даже внутри семьи.
С самого детства Славик Крапивин любил и умел рассказывать увлекательные истории, собирая вокруг себя ровесников. При этом он довольно долго считал, что пойдёт по стопам родителей — на педагогический факультет. Однако страсть к сочинительству перевесила, и после окончания школы Крапивин был принят на факультет журналистики Уральского государственного университета. Помимо обучения в вузе, будущий автор книг активно занимался в литературном кружке, который возглавлял Владимир Николаевич Шустов — сначала заведовавший отделом художественной прозы в журнале «Уральский следопыт», а потом ставший его главным редактором. Тогда ещё не было понятно, что и этот журнал станет легендарным, и Владислав навсегда впишет своё имя в русскую литературу. Но и вправду неудивительно, что после такого старта Крапивин стал писателем-фантастом!
Уральский Amazing Stories
Наверное, не найдётся такого русскоязычного любителя фантастики, который бы никогда не слышал о журнале «Уральский следопыт». Для СССР это было совершенно уникальное издание. Правда, его история началась намного раньше, чем вышел первый выпуск под этим названием. То есть «Следопытом»-то журнал был, а вот «уральским» стал сильно не сразу.
В марте 1925 года Владимир Алексеевич Попов-Штарк — педагог, путешественник и писатель (помимо всего прочего, автор знаменитой песни «Картошка»: «Тот не знает наслажденья, кто картошки не едал») — основал журнал «Всемирный следопыт». Выходил он в московском негосударственном издательстве «Земля и фабрика» и публиковал Артура Конана Дойла, Александра Беляева, Василия Яна, Андрея Платонова… Популярность журнала, что неудивительно, зашкаливала: начал он с тиража в пятнадцать тысяч экземпляров, а к 1929 году дошёл до ста двадцати пяти тысяч. С 1926 года издавались уже и книги в серии «Библиотека „Всемирного следопыта“». Однако в 1932 году, невзирая на такой успех — а может быть, и из-за него, — журнал был закрыт. «Приключенческая литература вредна», — припечатал тогдашний живой классик Максим Горький.
Владимиру Попову-Штарку пришлось поездить по стране, и через некоторое время он добрался до Свердловска (ныне Екатеринбург). В 1935 году ему удалось зарегистрировать и начать издавать «Ежемесячный иллюстрированный журнал занимательной истории, географии и краеведения „Уральский следопыт“». Хотя слова «фантастика» в описании и близко не было, по сути своей «Уральский следопыт» стал продолжением «Всемирного», и даже заглавия титульных листов были набраны одним и тем же хорошо узнаваемым шрифтом. Тираж составлял всего пять тысяч экземпляров — но там уже публиковался тот же Александр Беляев (написавший рассказ «Слепой полёт» специально для нового журнала).
После девяти выпусков «Уральский следопыт» был закрыт за «несоответствие современным задачам». А Владимира Попова-Штарка через несколько лет в Москве ночью насмерть сбил грузовик. Случайностью это было или намеренным убийством неугодного, как позже с Михоэлсом, — неизвестно.
Однако, в отличие от создателя, журнал не погиб навсегда. В апреле 1958 года «Уральский следопыт» вышел вновь — как «журнал для детей и юношества, орган Свердловского отделения Союза писателей и Свердловского обкома ВЛКСМ». Старое название для нового издания было сохранено благодаря усилиям Бориса Рябинина, работавшего в «Следопыте» двадцать три года назад. С первого же номера стало понятно: связь времён не распалась. Там был опубликован… да, правильно, рассказ Александра Беляева, тот самый «Слепой полёт»! А также научно-фантастическая повесть Виктора Ковалёва «Погоня под землёй».
Дальше — больше. «Уральский следопыт» публикует переводы с чешского и китайского, хинди и английского. Большинство известных писателей-фантастов, пишущих на русском языке, печаталось и печатается в «Уральском следопыте». А с 1981 года редакция журнала и Свердловское отделение Союза писателей РСФСР стали соучредителями первого в СССР конвента писателей и любителей фантастики «Аэлита», существующего и поныне.
В общем, значение «Уральского следопыта» для отечественной фантастики переоценить попросту невозможно.
Так выглядела обложка первого «Уральского следопыта» в 1935 году…
… а так — первого «Уральского следопыта» в 1958 году
После окончания университета Владислав Крапивин был распределён в газету «Вечерний Свердловск», но вскоре его удалось перевести в тот самый «Уральский следопыт».
До чего же хорошо тогда относились ко мне, «молодому прозаику», все, от кого зависела моя судьба! В «Вечёрке» (где я поочередно был литсотрудником разных отделов) добродушно сказали: «Всё равно он в рабочее время пишет в основном не репортажи о городских делах, а свои рассказы; ну и пусть уматывает в журнал». А в журнале уже поджидали, считали «за своего». И даже разразились по поводу моего прихода соответствующими виршами:
От «Вечёрки», как от жутких пыток
Он бежал, Исетских вод гроза,
И в Уральском нашем следопыте
В. Крапивин подымает паруса.
А Владимир Николаевич Шустов внёс уточнение:
От «Вечёрки», как от жутких пыток
Он бежал в объятья следопыток.
Впрочем, любовь к истине требует отметить, что сей шедевр был создан не сразу, а через пару месяцев, к моему 24-летию, которое было отпраздновано в редакции.
То же пристрастие к точности требует от меня указать, что «пытками» свою жизнь в «Вечернем Свердловске» я не считал.
Владислав Крапивин «Под созвездием Ориона»
Так выглядела первая публикация повести Крапивина в «Уральском следопыте»
В мае 1960 года «Уральский следопыт» напечатал первый рассказ Владислава Крапивина «Табакерка», а в 1962 году — первую фантастическую повесть «Я иду встречать брата» (впрочем, в журнале она была названа «повестью-сказкой»). В том же 1962 году в свердловском издательстве вышла и первая книга — «Рейс „Ориона“». А в 1964-м состоялось ещё более важное событие в жизни Владислава Крапивина: он женился на учительнице начальных классов Ирине Васильевне Прощёнок, с которой и прожил потом всю свою долгую жизнь. Ирина стала ему не только супругой и матерью детей (в 1965 году у Крапивиных родился сын Павел, а в 1976 — Алексей), но и первым читателем, критиком и рецензентом книг, а также тем человеком, который обеспечил Крапивину возможность спокойно писать книги, не особо отвлекаясь на быт.
Большинство читателей, почитателей и фанатов творчества Крапивина, конечно, даже и не догадываются, что благодаря этой удивительной самоотверженной женщине вырос и состоялся великий писатель, философ, командор. Все лучшие произведения Крапивина были написаны в период их совместной семейной жизни. Он мог спокойно творить и жить в своих мирах со своими героями, потому что все бытовые вопросы, все проблемные семейные коллизии всегда и неизменно обрушивались на матушку. И она, хотя и весьма эмоционально, но с достоинством всегда их как-то разруливала, встречая в доме слесарей, плотников, сантехников, разного рода почитателей творчества, друзей, родных, знакомых и незнакомых людей. На самом деле, чтобы выдержать все эти приливы народа, нужно обладать недюжинным терпением, твёрдостью и самообладанием.
Лариса Крапивина, невестка писателя
Чуть раньше, 2 июля 1961 года, Крапивин начал ещё одно дело своей жизни: он создал отряд «Каравелла» (потом отряд получил статус пресс-центра и флотилии журнала «Пионер»). Клятва «Я вступлю в бой с любой несправедливостью, подлостью и жестокостью, где бы их ни встретил. Я не стану ждать, когда на защиту правды встанет кто-то раньше меня» стала и девизом отряда, и одним из пунктов его устава. Морское дело, фехтование, журналистика, киносъёмки, история флота — вот чем занимались и продолжают заниматься в отряде дети и подростки. И с того времени каждое лето над Верх-Исетским прудом поднимаются паруса на самодельных яхтах, и ветер наполняет их…
Члены отряда «Каравелла» — волонтёры на Дне памяти жертв политических репрессий в Екатеринбурге 29 октября 2017 года / Иван Абатуров [CC BY-SA 4.0]
Конечно же, такая внеплановая вольница не могла не привлечь внимания особо бдительных товарищей. Попыток закрыть «Каравеллу» было довольно много, но Владислав Крапивин уже хорошо знал себе цену, умело защищался сам и защищал своё детище.
Сожрать писателя с определённым именем, который может пойти в обком, и написать в газету “Правда”, и поднять страшный крик, всё-таки труднее, чем какого-нибудь студента или доцента из пединститута, которого тут же возьмут и выгонят с работы. Меня невозможно было выгнать с работы — вот ведь с чем сталкивались тогдашние чиновники. Из писателей меня выгнать можно было только на съезде писателей или в крайнем случае на пленуме. А за что? Слава богу, там люди же были не все дураки. За то, что он работает с детьми и поссорился с местным домоуправлением? За это пленум писательский не выгонит из писателей. Лишить меня зарплаты было нельзя, так как я зарабатывал только книгами. Запретить отряд? Ну запретили отряд, ну, в крайнем случае, отобрали помещение. Но мне привыкать, что ли, было собирать по тридцать человек у себя в квартире? Ну как это запретишь? Ну и запрети. Милицию вызовешь? Он, паразит, возьмёт да репортаж об этом грохнет в “Комсомольскую правду”. Даже тогда в этой газете были смелые ребята и могли это напечатать. Себе дороже, вот в чём дело.
Владислав Крапивин, из интервью 1994 года
Да, к тому времени ему уже было что противопоставить натиску чиновников и прочих «доброжелателей»: в 1964 году его приняли в Союз писателей СССР, несколько позже он вошёл в редколлегию всесоюзного журнала «Пионер». Крапивин очень много работал: почти каждый год из-под его пера выходило новое крупное произведение, а то и не одно, и это не считая многочисленных рассказов и стихов (поэтические работы Крапивин не издавал отдельно, а просто вставлял в очередной роман или повесть). С 1974-го пошли и экранизации: за один год были отсняты «Валькины паруса», «Оруженосец Кашка» и «Всадники на станции Роса», в следующем году увидел свет телесериал «Мальчик со шпагой», потом «Та сторона, где ветер» и так далее. На данный момент экранизированы тринадцать произведений; к сожалению, часть экранизаций была утрачена.
Паруса у Крапивина всегда были символом свободы, лёгкости, юности
Говорят читатели
Anatole Velitchko:
Я обожал всю трилогию “Мальчик со шпагой” — её печатали в журнале “Пионер”. Нравился романтизм и обаяние героев. Я даже записался в подобный фехтовальный клуб у нас в городке и был очень разочарован тем, что мне там совершенно не понравилось.
Igor Revva:
Из его вещей у меня на первом месте «Ковёр-самолёт». Читал, правда, только журнальный вариант. Текст там дышал — свежестью, сухим летом, пронзительно-высоким небом и запахом трав. Там были приключения последнего лета детства, после которого на ковре-самолёте уже не взлетишь, разве что в мечтах. Несколько раз эту вещь перечитывал и каждый раз получал те же ощущения. Чем-то веяло оттуда; чем-то и правда сказочным. Перечитывал, кстати, всё тот же «пионерский» вариант — боялся, что в книге будет доработанный текст и что доработка эта нарушит сказку.
Елена Волкова-Гаспарова:
Ценю невероятно высоко, для меня в соответствующем возрасте (в “достругацкий” период) он сделал то, что потом Стругацкие. И лучше него для русскоязычного ребёнка-подростка, я считаю, никто не писал про дружбу. Никто. Он мог передать чувство детства, лета, воли…
Olga Mareicheva:
Что он умел, так это показать Чудо. Не сказочное волшебство, а то самое Чудо, которое случается в реальности.
Наталия Бурнина:
Я начала со «Всадников со станции Роса». И была покорена вот этим — когда сказочная мечта сбывается, когда появляются всадники. Это было для меня даже круче парусов Грея…
Оттепель и заморозки. Июнь
В чём же — помимо, конечно, большого таланта и недюжинной трудоспособности — причина такого ошеломляющего успеха крапивинских книг? По силе воздействия на умы молодых читателей ему, пожалуй, и вовсе нет равных среди отечественных авторов; что же касается советской и российской фантастики в целом, тут его обошли разве что Аркадий и Борис Стругацкие. Не претендуя на полноту охвата темы, выделим как минимум две причины. И начнём с того, что Владиславу Крапивину очень повезло со временем. Или со временами — это как посмотреть.
Старт его писательской карьеры пришёлся на хрущёвскую оттепель, весьма воодушевляющий период советской истории. Тоталитарные запреты, душившие любое свободомыслие, смягчались или вовсе исчезали (навсегда или на время… но тогда-то точно казалось, что навсегда). Политических заключённых освобождали, лагеря ликвидировали, ряд статей Уголовного кодекса был отменён. Из-за либерализации внутренней политики воспряла и экономика — у людей появилось больше ресурсов. Писатели и журналисты уже не были так зажаты в тиски, как раньше. Страха становилось всё меньше, а вольного ветра и надежды на светлое будущее — всё больше.
Оттепель по глубинной своей сути соотносилась с крайне идеализированным (сказались десятилетия советской пропаганды) представлением об Октябрьской революции и гражданской войне — примерно так же, как несколькими веками ранее Возрождение соотносилось с идеализированными представлениями об античности. Романтикам времён Ренессанса было бессмысленно говорить про кровавый культ Кибелы или инфантицид, от последствий которого пустели целые острова Эллады, — перед глазами у них были прекрасные статуи и краснофигурные амфоры. И точно так же в глазах физиков и лириков хрущёвского времени революция была временем искренности, свободы, стремления к правде.
Крапивин очень точно уловил эту потребность — не просто в символах прошлого, но в символах именно того, востребованного революционного прошлого. Нельзя сказать, что он их выдумал, — напротив, они носились в воздухе, были общепонятными и общекультурными. Помните знаменитое окуджавское: «И комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной»? А теперь сравним этих комиссаров — и всадников со станции Роса в их будёновских шлемах. Близнецы-братья?
А вот и нет. Потому что Крапивин сделал очень важный переход. У Окуджавы эти комиссары реальные. У Крапивина — наполовину сказочные (ибо сначала воспринимаются как чудо), наполовину… игровые, что ли (это ведь просто отрядная форма современных главному герою ребят). Окуджавские комиссары не выдержат столкновения с исторической правдой — да хоть бы и с литературной, но достаточно документальной, вроде жуткой бабелевской «Конармии». Крапивинские всадники легко уходят от любых исторических параллелей: они — сказка, они — фантастика, они — символ всего хорошего против всего плохого. Они неуязвимы.
Но дальше пришло время брежневского застоя. И снова закручивание гаек, и снова всё более жёсткая цензура, и снова лагеря для инакомыслящих (хоть и более вегетарианского толка — всё-таки Дубравлаг несравним со Второй Речкой). «Снова слово становится делом. Уголовным». Казалось бы, в этих раскладах о каких благоприятных условиях для творчества вообще можно говорить, верно?
А вот и неверно. Потому что тут Крапивин ещё раз сделал очень правильную ставку. Желание свободы у его читателей не просто осталось — оно сделалось куда более острым (потому что самой-то свободы становилось всё меньше). Говорить о свободе напрямую было опасно. Но вести разговор о ней в форме некоторого вымысла — сказки, фантастики, притчи — можно! И произведения такие были не то что востребованы — зачитаны до дыр.
Говорят читатели
alenaswoboda:
Крапивин для меня всегда будет маяком, воплощением той самой проповеди: “Помни, колокол всегда звонит по тебе”. Это значит, что нельзя быть равнодушным, мириться с несправедливостью, вседозволенностью. Что всегда нужно начинать с себя. Только так маятник весов качнётся в иную сторону.
yuki_yu:
Это истории о детях и взрослых, способных поступать по совести, морально и этически правильно. Надо же, думала я в детстве, если о таких пишут, значит, они где-то есть, эти настоящие люди. А не вот это вот всё вокруг.
Елена Зеличёнок:
“Всадники со станции Роса”, “Валькины друзья и паруса”, “Та сторона, где ветер”, самое главное и любимое — “Мальчик со шпагой”, потом “Ковер-самолет” как-то летом вышел в “Пионере”, мне папа на дачу привёз — это было чудо; и еще главная и любимая — “Тень каравеллы”… Паруса, шпаги, не трогай, не трогай, не трогай товарища моего, вот это всё захватывало прям до мурашек, с помощью этих книг душа вырывалась на волю… Печалило слегка, что там всё мальчишки, девочки в основном для красоты, поэтому в своих мечтах я была мальчишкой.
Истории о друзьях и о себе. Июль
Подросткам нужны книги, написанные именно для них
Но есть ещё как минимум одна серьёзная причина, по которой книги Крапивина так безошибочно «выстрелили». Потому что важно не только когда писать, но и для кого. И аудиторию Владислав Петрович — до старости сохранивший юношескую свежесть восприятия мира — выбрал чрезвычайно благодарную.
Не то чтобы в Советском Союзе вовсе не писалось произведений для подростков. Но чаще всего это были поучительные книги: либо про пионеров или комсомольцев-героев (вроде «Четвёртой высоты» или «Повести о Зое и Шуре» — но их хотя бы ещё можно было читать, просто пропуская некоторые абзацы), либо про то, как следует себя вести юным строителям коммунизма (а вот это читать уже было решительно невозможно, даже при изрядном бескнижье). Живительным глотком воздуха была взрослая фантастика, а до 1960-х годов её в СССР выходило откровенно мало. Иногда — детективы, если они не увязали по уши в пропаганде истинно верного советского образа жизни. Кроме того, были немногочисленные сказки и переводы сказок (часто ориентированные всё-таки не на подростков, а на детей). Что ещё? Пьесы Евгения Шварца. Несколько повестей Яна Ларри. «Старик Хоттабыч» Лазаря Лагина. В общем, негусто.
Вообще-то до идеи, что подросткам нужны особенные книги — уже не совсем детские, но ещё и не абсолютно взрослые, — люди дозревали долго. И детская-то литература — явление сравнительно недавнее (если не считать колыбельных и народных сказок, но это довольно долго оставалось исключительно фольклором), а уж Young Adult тем паче.
В начале XIX века теоретическую базу для этого подготовила английская писательница и критик Сара Триммер. Согласно её классификации, молодость длится с 14 лет до 21 года — и нужно не только разделять книги на детские и взрослые, но и выделять книги для молодёжи. Поскольку Сара не только сама писала книги, но и издавала журнал детской литературы The Guardian of Education, в нём с 1802 года начало использоваться это разделение. Однако как именно писать для молодёжи, было не вполне понятно. Хотя в том же XIX веке кое-кому это удалось. Например, Льюису Кэрроллу, или Марку Твену, или Роберту Льюису Стивенсону, или Жюлю Верну, — при том что некоторые из них были убеждены, что пишут для взрослых.
Сара Триммер, теоретик подростковой литературы (художник Генри Ховард)
В XX веке с книгами для подростков стало полегче — но это если смотреть на мировую литературу в целом. В СССР же к 1960-м годам потребность в отечественной подростковой литературе была огромной.
И тут пришёл Крапивин. Пишущий много, ярко и сочно, виртуозно работающий со столь долгожданной чистой романтикой, прекрасно понимающий своих читателей: чего они хотят, чего боятся, чего им не хватает.
Кем они были, его читатели, — дети и подростки шестидесятых, семидесятых, восьмидесятых и даже начала девяностых годов (потом мир всё-таки слишком сильно изменился)?
Как правило — за редким исключением — это те самые «дети с ключом на шее», у которых было в избытке свободного времени, но очень мало родительской любви и заботы. Не потому что родители были плохи — просто обязательный восьмичасовой рабочий день, к которому приплюсовывалась необходимость «доставать» самые элементарные продукты и товары, выстаивая бесконечные очереди в магазинах, выжимали самих родителей досуха, и на общение со своими детьми у них просто не оставалось сил. Так что их сыновья и дочери оставались наедине с абсолютно всеми своими проблемами: от буллинга в школе (что практически не считалось чем-то значимым: «Бьют — значит, дай сдачи, не можешь противостоять — значит, заслужил…») до несчастливой первой любви, от гормональных бурь до экзистенциальных кризисов. Школьных психологов не было, а мысль о визите к психиатру вызывала жуть, — и если такая реакция сейчас кому-то кажется преувеличенной и неадекватной, то вспомните про жертв карательной психиатрии.
Те самые дети, игравшие компаниями во дворах, порой — и не так уж редко — чувствовали себя чудовищно одинокими: у них не было взрослых, которым они могли бы довериться. Отнюдь не со всем пойдёшь к сверстникам.
Владислав Крапивин не просто стал флагманом подростковой литературы. Он смог сделать куда больше: он стал таким вот человеком (отчасти родительской фигурой, отчасти учительской), которому верили. В чьих книгах искали ответы на мучившие вопросы. Чьи книги поддерживали в трудную минуту. И в крайнем случае — к кому сбегали из дома, причём не только в Свердловске или Тюмени, где жил Крапивин: могли бежать и из Одессы, и из Владивостока. И если кто-то осуждающе скривит губы, просто подумайте о том, какая альтернатива была у юных, ещё не ценящих собственной жизни, столкнувшихся с проблемами, которые кажутся нерешаемыми. Лучше уж сбежать из дома — по крайней мере, туда можно вернуться.
Крапивин с «каравелльцами», 1974 год. Фото из отрядных архивов
Говорят читатели
peggy_s:
У меня к Крапивину странное отношение. С одной стороны, я его в детстве читала и даже любила. С другой — было в этой любви что-то от бедного ребёнка, подглядывающего в окно за новогодним праздником богатых детей. Я не считала, что такого не бывает, но я всей собой чувствовала, что мир Крапивина — он не для таких, как я. Что на страже рая стоят специальные люди, решающие, достоин ли ты рая (помощи в беде, чуда, когда может помочь лишь чудо, верного друга, который не предаст), и я уж точно не достойна.
Marie Selissky:
Для меня он про «чудо за углом». Про реальность чудесного в ежедневном. А еще про то, что твоя «стая» существует, даже если ты пока не можешь ее найти там, где находят все.
Кирилл Кулаков:
Книжек почти не помню, Крапивин встретился мне где-то к моим двадцати пяти годам. Но как он встретился! Его книги рекомендовались к прочтению в рамках подготовки к ролевой игре “Перекрёсток”. И крапивинская концепция Дороги и Кристалла Миров оказала сильное влияние на мастеров этой игры. А через них и через игру — на меня. Я тогда как раз слезал с иглы, и мне была нужна новая картина мира.
Светлана Огнева:
В детстве книги Крапивина, его романы и повести, печатавшиеся в журналах, помогали мне выжить. Они были ориентированы на людей, по какой-либо причине не могущих вписаться в систему.
Он честен, смел в описании любых чувств; покушался на святое — идею, что родители всегда хотят добра своим детям.
Отдельно интересно, что, в основном описывая мальчиков, писатель отдал роли бога и хранителя миров — женщинам.
И в довершение: детский писатель Крапивин умел говорить со своим читателем о смерти, и вот эта вот серебристая нить про смерть есть во всех его книгах.
Склон лета. Август
История Владислава Петровича Крапивина в русской литературе — это история большого и несомненно заслуженного успеха.
Более шестидесяти рассказов, более восьмидесяти повестей, двадцать девять романов (это не считая книг, написанных вместе с членами отряда «Каравелла»). Один только список премий и наград, полученных Владиславом Петровичем за литературную и общественную деятельность, занимает пару экранов: от почётного диплома Премии Ганса Христиана Андерсена (учреждённой Международным советом по детской и юношеской литературе ЮНЕСКО самой престижной международной награды, которой удостаиваются авторы, пишущие для детей и юношества; её нередко называют «Малой Нобелевской премией») до звания почётного гражданина Екатеринбурга и Тюмени (где он жил с 2007 по 2013 год, потом вернулся в Екатеринбург). Более двухсот книг Крапивина переведены на разные языки и изданы в разных странах.
С 2006 года существует Международная детская литературная премия имени В. П. Крапивина — она вручается в день рождения писателя, 14 октября, за лучшие литературные произведения для детей и юношества.
Однако добавим и ложку дёгтя (впрочем, многим она покажется бочкой мёда). В 2014 году Владислав Крапивин сделал свой выбор — и поддержал аннексию Крыма Россией, что оттолкнуло от автора часть читателей и нанесло определённый ущерб его репутации. Кто-то из читателей смог это простить любимому писателю, кто-то нет.
Говорят читатели
Victor Rivas:
«Мне книги ВК попались уже в сорокалетнем возрасте, но читал тогда, в конце 90-х и в начале нулевых, с большим интересом, начиная со сказок (“Самолёт по имени Серёжка”), в основном цикл “Кристалла”, а после и кое-что из “фехтовальных” и “мореходных” повестей. И сейчас охотно написал бы о том, что в этих книгах находил, если бы не одно серьёзное “но”: автор в жизни предпочёл верить и активно содействовать токсичной “узкомирной” пропаганде. То есть, по сути, уподобился некоторым из собственных негативных персонажей, например, тем, кто — после того как мальчик-фехтовальщик в одиночку отбился от напавших шпанюков, — обвиняют его же в нападении. Так что для меня ВК нет уже многие годы, а теперь — что уж там вспоминать».
Tikkey Shelyen:
«Я считаю, что поведение Командора в 2014-м — это тема будущей чьей-то диссертации. А именно: абсолютно порядочный и нравственный советский человек, незаметно для себя оказавшийся в абсолютно безнравственной среде, — и как легко его заставить от своего имени произносить людоедские речи, потому что он просто не увидит, как и в какой момент его инфицировало и накрыло общей волной с Башни Правды. И будет в святой уверенности, что он на правильной стороне, защищает Город и его жителей от Спрута. Потому что обмануть крапивинского мальчика — это очень легко. Просто доля цинизма, как учил Геббельс, должна быть такой, чтоб мальчику и в голову не пришло, что это вообще возможно. Довольно прямой и наивный в своей невинности народ — эти мальчики. Даже старые. Особенно старые.
Но это все не отменяет того, что он и вправду наш Дон Боско. Только без Чаши, с одной лишь любовью и парусами. Прими его душу, Господи!»
В самом деле: вставать на сторону сильного, который напал на слабого, — это как-то совсе не вяжется с нашими любимыми книгами. Настоящие «крапивинские мальчики» — например, Серёжа Каховский из «Мальчика со шпагой» или Юра Журавин из «Журавлёнка и молний» — наверняка твёрдо и звонко сказали бы: «Это подлость!».
Но они не скажут. Потому что они — всего лишь персонажи.
А автор их… ну, по крайней мере, автор неоднократно говорил, что не надо отождествлять его и героев его книг. Мы не можем сказать, что нас не предупреждали. То, что мы не хотели верить таким предупреждениям — это уже наш выбор, не так ли?
В 2014 году Владислав Крапивин получил премию Президента России / Kremlin.ru (Пресс-служба Президента России) [CC-BY 4.0]
14 октября 2020 года Владиславу Крапивину могло бы исполниться восемьдесят два — но уже навсегда останется на полтора месяца меньше. И в графе «причина смерти» — помимо собственно медицинских причин — следовало бы написать также «безразличие и непрофессионализм».
15 июля он упал, встав с кровати. Родственники, заподозрившие инсульт, вызвали скорую. Крапивина положили в многопрофильную городскую больницу с подозрением на коронавирусную инфекцию и пневмонией с 25% поражения лёгких (про инсульт в медицинских документах не было ни слова). 7 августа писатель был выписан — хотя чувствовал он себя гораздо хуже, чем вначале, и уже не мог самостоятельно двигаться. Судя по всему — и по его состоянию, и по его рассказу семье, — на пожилого пациента практически не обращали внимания.
В ночь на 10 августа его снова госпитализировали — на сей раз уже в областную больницу №1. Там врачи, несколько… удивлённые действиями своих коллег, диагностировали-таки последствия инсульта (родственники были правы) и провели операцию по удалению прогрессирующей гематомы, которой не было до первой госпитализации. Но — в данном случае уже невзирая на усилия врачей — после короткого улучшения писателю снова стало плохо, и 1 сентября Владислав Петрович Крапивин скончался.
Было так.
Но, может, всё-таки не совсем так?
Я возьмусь за пластиковую дугу, подтяну лавсановое чёрное крыло паруса, ветер мягко выгнет его, а я откинусь назад, чтобы уравновесить упругую силу. Узкий корпус оторвётся от причала и заскользит, срезая круглым носом гребешки, которые чуть светятся во мраке. Тёплые брызги ударят по рукам и по лицу. И скоро в мягкой, обнимающей меня тьме волны эти станут сильнее, доска побежит со склона на склон, и я, никогда не ходивший на виндсёрфере, инстинктом угадаю секрет управления и сольюсь в этом движении с чёрным ласковым ветром и плавными ритмами волн… Я засмеюсь, когда вставшие навстречу всплески слизнут с меня лишнюю одежду, сделают меня маленьким, ловким, гибким. И обнимут меня, десятилетнего, закружат и укроют в усыпляющей, нестрашной, никому не доступной мгле…
А что будет потом?
Если что-то и будет вообще, то, пожалуй, лишь это: доска приткнётся когда-нибудь к берегу, а вдали засветится закатная полоса. Я выскочу на траву и, торопясь, побегу по заросшему склону вверх. Чертополох будет хватать меня за мокрые ноги, но я, запыхавшись, выбегу на бугор. И увижу, как слева темнеет похожая на замок водонапорная башня, как светится в закатном отблеске старая Спасская церковь — памятник старины и гордость нашего городка — и как горят огоньки в окнах знакомого двухэтажного дома. И в мамином окошке горит свет… Ох и загулялся я!.. Ну и правильно, если влетит! Главное, что я уже почти дома. Подожди ещё минутку, я бегу, вот он я!..
Астероид 407243, открытый в 2009 году астрономом Тимуром Крячко, в 2016 году получил в честь писателя имя Krapivin
2020.09.13