Вот читаю я тут очередное “а чего это вы молчали, когда убивали X, Y, Z в странах А, Б, В, ах вы сволочи лицемерные”.
Объясняю, хотя многим это будет неприятно.
Нам куда более важны те люди, которые:
– живут так, как хотели бы жить мы (независимо от того, живём мы так или нет: если да – нам легче с ними идентифицироваться, если нет – мы тянемся к этой желанной нам жизни).
и\или
– добились не меньшего, а желательно – большего, чем добились мы.
Именно поэтому дуэль Пушкина с Дантесом стала культурным фактом, а драка Васи Пупкина и Пети Пипкина за гаражами, в ходе которой Вася убил Петю, – нет. Справедливо это по отношению к Пете (который, может, был прекрасным человеком)? Нет. Но неизбежно. И варианты, при которых история бедного Пети вообще станет известна хоть кому-то, кроме родственников, соседей и следователя Папкина, суть таковы:
– эта история станет материалом для сюжета талантливого писателя Мумкина или гениального сценариста Мимкина. “Ах, почему в России мало талантов авторских, мой друг?” Исказиться она при этом может до неузнаваемости, но это уже другой вопрос
– в силу тех или иных факторов смерть Пети будет поднята на щит, раскручена и т.п. людьми более общественно значимыми, чем Петя. Она станет поводом для общества поговорить (или не только поговорить) о проблемах дискриминации алефистов, засилии бетистов, неверной политики правительства Хренландии по отношению к гаммистам и т.д. Вполне возможно, что Пете потом даже поставят памятник, а футболки с его фотоизображением станут раскупаться, как горячие пирожки.
Но этого добился не Петя. Это стоит понимать.
Да, так вот. Аналогичный случай – когда мы говорим не о личных достижениях, а о достижениях общества, к которому принадлежит жертва. Судьба Мэри из Лондона для нас субъективно более значима, чем судьба Айши из Пакистана. Потому что нам легче идентифицироваться с Мэри, чем с Айшей, мы хотели бы гулять элегантно одетыми по Бейкер-стрит, играть в гольф и уезжать в Бристоль с Паддингтонского вокзала, а не провести всю жизнь, будучи по уши закутанными в пыльный мешок и рожающими десяток детей, из которых выживет хорошо если половина, чтобы потом умереть от дизентерии где-нибудь в трущобах Карачи (тот же расклад – с Жаном из Парижа и Абдуллой из Могадишо).
Это несправедливо, но это объективный социальный факт. Если вы живёте так, как другие жить бы не хотели, вам будут сочувствовать меньше.
Обидно ли Айше и Абдулле (а также тем, кто себя с ними идентифицирует)? Конечно.
Как они могут изменить ситуацию?
Я вижу три выхода:
1. Лично вырасти настолько, чтобы серьёзно выделяться не только на фоне своего, непривлекательного для соседей по миру, окружения, но и вообще на фоне мира. Так, во времена сталинского террора были уничтожены миллионы – но судьба Осипа Мандельштама стоит особняком.
2. Изменить социум, к которому ты принадлежишь, в лучшую сторону (при этом может получиться ещё и п.1, а может и нет). Яркий пример – Рудольф Джулиани в Нью-Йорке.
3. Отойти от своего первоначального социума в сторону более привлекательного и для тебя лично, и для соседей по планете. Так, кстати, погибший во время атаки на Charlie Hebdo полицейский Ахмед Мерабе в этом контексте рассматривается как француз, со всем прилагающимся, невзирая на отчётливо не-французское имя и мусульманство. Дело не в имени, не в исходной национальности и не в принадлежности к религии.
Есть, конечно, и четвёртый путь – попытаться изменить человеческую психологию в мировых масштабах…
2015.01.10