Перед свежеоткрытым пространством для новой записи охватывает чувство вполне определённое, но не имеющее пока в русском языке названия. Такое же, как и перед чистым листом бумаги, когда ещё ни строчки, но уже ручка нацелилась, как зимородок в реку. Падение, нырок, клевок – чистоты больше нет, круги по воде, буквы, слова, строфы.
Чувство начала, первого шага, всегда – первого. Так пусть в тысячный раз садишься в поезд, а всё всматриваешься – когда тронется пейзаж за окном, сдвинется размазанный фонарный свет по исчерканному прошлым стеклу. И потом каждый случайный сухостой-раскоряка по дороге – та впечатанная навек во внутричерепную культурную сетчатку красота на бледно-голубой эмали, какая мыслима в апреле…
Чем для серебряного века был Пушкин, нам стал Мандельштам. Что через него узнаём своих, ладно – мало ли через кого, от Стругацких и Оруэлла до Киплинга и Галича, о том ли речь. Важнее – что преломляемся через него, выходя в мир восхищения и беды, а после возвращаясь с ворованным мёдом Одноглазого, с трудом протискиваясь в леток. Вдалеке от Вальгаллы, вдали от покинутой Волги будет нам Таврида, и кувшин, и нереиды на Чёрном море, и какава с чаем. Аж неудобно как-то, право слово. Отдариться нечем, вот и прячем руки виновато, в кресла вжимаемся, только б не услышать упрёк по поводу неоправданных надежд унд вложений. Потому что ответить, в сущности, нечем. Не увидели знаменитой “Федры”.
Кому царь Горох, кому горошек зелёный в банках, а нам – Понарошек. В слове “постмодерн” слышится шелест содранных портьер, и обрывки афиш по сцене сквозняком волочит, и дёрном прикрывается сверху, чтобы не было ясно – нету свежеразрытой могилы, вообще ничего нету, линолеум, полиэтилен, пластик. Офисные стандарты, дресс-код, кип смайл, да нет, голову поворачивать не надо.
И расстраиваться незачем, вот уж точно. Потому что пробежит искра, вспыхнет вся эта синтетика, а огонь всегда живой, всегда манит-завораживает, алым ли пламенем, зелёным, лиловым, химия-химия, вся макушка синяя, нет, не наклоняйся, не вдыхай, но пальцы пританцовывают в такт пламени, не аккордный шпагат, невесомая пробежка по клавиатуре, морзянка нынешняя вне ритма, достучаться, договорить, по белому, неначатому ещё полю, не увязая, скользя, и звёздный луч, как соль на топоре – слизнуть бы с лезвия, ведь и так недобры, а к острому – рядом с шеей – привыкли.
2006.11.21